В оперскую вошел Коля Лоскутков, волоча два стула из курилки. На его левой щеке крестом красовался лейкопластырь, налепленный с тайным умыслом слегка преувеличить размер полученного в перестрелке физического увечья.

— Двух хватит или надо еще принести?

— Изверги, это ж у кого совести хватило нашего тяжелораненного мальчика заставлять тяжести таскать? — издевательски зацокал языком Тарас. — Сиди, Кольша, отдыхай. Я сам принесу. Заодно пыхну перед посиделками.

— Хорош прикалываться, а?! — проводил его сердитым взглядом Лоскутков, а сам меж тем украдкой бросил взгляд в висевшее на стене зеркало, гордясь полученным ранением.

— Привет честной компании! — протрубил в дверях сегодня не опоздавший, что само по себе случай уникальный, Холин. — О! Сколько Лен, сколько Зин! Народ, никто не в курсе: по какому поводу объявлена встреча сослуживцев?

— Сами сидим, гадаем. Но всё одно разжевать не можем.

— А тут гадай не гадай, ордена всяко давать не за что, — оторвавшись от чтения газетки, заметил из своего угла Афанасьев. — А коли так, остаются розги.

— Ба, и ты здесь, мощный старик Розенбом! Тебя-то я и не приметил. — Григорий и оперативный водитель обменялись рукопожатиями. — Ну, ежели и Сергеича на правиловку загнали, значит, действительно всё: сушим сухари и весла.

— Гришк, уймись, а? — недовольно скривился Женя. — От тебя одного столько шума! Как от барабана.

— Что? Кто «барабан»? Ты это кого стукачом назвал? — воинственно загрохотал Холин и, шутливо боксируя воздух, приблизился к Крутову. — Я требую сатисфакции. Немедленно! Здесь и сейчас! Ольга, будьте моей секундной стрелкой!

— Что и требовалось доказать! Барабан! Голос громкий, а внутри — пусто… Всё, Гришка, отвали. Вон, иди с Ильдаром побоксируй, — кивнул Женя в сторону входящих в оперскую Джамалова и Северовой.

Холин обернулся и расплылся в довольной улыбке:

— А вот и наша отпускница вернулась! Вот кого я по-настоящему рад лицезреть в нашей патриархальной глуши. Хороша, вах, хороша! — вынес свое заключение Григорий после дружески-шутливых объятий. — Сразу видно, что в отпуске человек побывал!.. И все-таки никто с утра новости не смотрел? Может, в стране случилось что и нас всех срочно переводят на военное положение?

— Я смотрел, — отозвался Борис Сергеевич. — За истекшие сутки ничего более катастрофического, чем посещение премьер-министром градообразующего предприятия поселка Сусуман, не произошло. Так что, похоже, нынешнее мероприятие — исключительно инициатива нашего начальства.

— Думаю, ты прав, старина, — согласился Вучетич. — Помнишь, как Мюллер в «Мгновениях» жаловался? «Они большие фантазеры, наши шефы. Им можно фантазировать, у них нет конкретной работы»?

— Товарищи офицеры! — скомандовал невесть откуда материализовавшийся Кульчицкий. Следом за замполичем нарисовались выглядевший непривычно скверно Жмых и непривычно серьезный, бледный Мешечко.

— Ну что, все на месте? — устало спросил Павел Андреевич.

Мешок обвел взглядом личный состав.

— Я не вижу Шевченко.

— Тарас в курилке.

— Ну так позови его! Коллеги, рассаживаемся. Время у нас есть, но его, как всегда, мало.

Народ расселся по своим местам, шуточки-улыбочки тут же свернулись, и в комнате установилась несвойственная ее извечному бунтарскому духу тишина. А все потому, что по строгим выражениям начальственных физиономий «гоблины» сообразили: тема нынешнего сбора — она действительно серьезная.

— Павел Андреевич, вы начнете?

Жмых взял свободный стул, уселся было в самом центре оперской, но затем вдруг решил переиграть и занял место у входа: так, чтобы видеть всех и не находиться ни к кому спиной. Нервно прокашлявшись, заговорил глухо:

— Я попросил своих заместителей оперативно собрать вас всех, чтобы… э-э… чтобы расставить все точки над i. Дабы между нами не осталось недомолвок и недоговоренностей. По своему опыту, а я в системе без малого двадцать пять календарей, знаю, что в противном случае неизбежно появление слухов и сплетен, а мне бы очень не хотелось, чтобы мой уход мифологизировался, причем в столь недостойном жанре.

— Какой еще уход? — потрясенно произнесла Анечка.

Мешок недовольно шикнул на девушку, и она, прикусив язык, испуганно примолкла. А Жмых продолжил:

— Поскольку все без исключения здесь собравшиеся… Да-да, Андрей, не смотри на меня так! Я подчеркиваю — ВСЕ — мне по-своему дороги, буду с вами предельно откровенен…

…Эмоциональная и проникновенная речь Павла Андреевич продолжалась минут десять и в основном сводилась к экскурсу в недолгую историю подразделения и подведению итогов. Под конец полковник Жмых уделил внимание пятничному инциденту, но, к удивлению собравшихся, не «рвал и метал», а, напротив, отметил четкость действий сменного наряда, попавшего в чрезвычайную ситуацию. Ну а самое главное и для большинства присутствующих самое шокирующее Павел Андреевич приберег на финал: