— Те, кто относится к вам с уважением, Леокадия Яковлевна!

Лялечка растерянно посмотрела на меня.

— Митя, что это такое? Откуда розы?

— Наверное, от доброжелателей, Леокадия Яковлевна.

— Нет, я не возьму, пока не скажете.

— Я и сам не знаю. Просто просили передать. И еще просили сказать, чтоб вы не обижались, не уходили.

— А на что я должна обижаться?

Я пожал плечами. Ее лицо внезапно покраснело.

— Это про то… Про крысу?

— Какую крысу, что вы, Леокадия Яковлевна, — вступил Голубовский.

На ее лице появилась нехорошая усмешка.

— А они настоящие, эти розы? Не бумажные? В бутоны ничего не подложено? Паучок какой-нибудь или гусеница? Нет, я не возьму. Отдайте назад этим людям и скажите, что нельзя одной рукой душить крысу и подносить розы. До свидания, ребята!

Меня поманила Санька и увела к дальним дубам. Смешливость ее пропала, Санька была тревожна.

— Сегодня ночью вам будут делать темную, — сказала она, — Мне Верка Максимова продала. Она с Калошей ходит.

Сердце мое упало.

— А где?

— Прямо в спальне. Ночью. Дежурному позвонят из дома, как будто ребенок заболел. А пока он сходит, вас будут бить.

— Ну это еще посмотрим, — сказал я, храбрясь.

— Они сильнее, их больше.

— Запремся.

— А чем? Нижний замок не работает, от верхнего у них есть ключ. Вставляется только снаружи.

Подбежал испуганный Голубовский.

— Слыхал, Царевич? Сегодня нас будут бить!

Нервничая, он выдернул из кармана какую-то железку.

— Вот! Пусть только сунутся…

— Митя, надо сказать дежурному, — сказала Санька.

— А кто дежурит?

— Сто Процентов.

Появился спокойный Лупатов.

— Испугались? В штаны наложили? Тоже мне союзнички. Ты, Рыжая, чего панику развела?

— Я-то… — Санька приняла независимый вид, подняла к небу свои ореховые глаза. — Я вас предупредила.

— Без тебя знаем. — Лупатов повернулся ко мне: — Боишься?

— Чего бояться, — буркнул я.

— Не бойтесь, — сказал Лупатов и, отвернув пальто, вытащил грозный предмет, сработанный из трубок и дощечек. — Знаете, что такое?

Голубовский оживился:

— Догадываемся!

— Поджигной пистолет системы «Хана Калоше», — проговорил Лупатов. — Без промаха на десять шагов. Прямо Калоше в лоб.

— С ума сошли! — воскликнула Санька. — В тюрьму захотел?

— Приговоренному к смерти нечего терять, — холодно сказал Лупатов.

Я не стал отпрашиваться на концерт, а просто взял куртку Голубовского и сбежал в город. Концерт начинается в пять часов, вряд ли меня хватятся до ужина. А если бы и хватились. В этот раз ничто не могло меня; остановить.

Я никогда не проникал дальше вестибюля училища и боялся запутаться. Вдруг меня остановят, спросят, кто я такой, выпроводят за двери.

Но все обошлось как нельзя лучше. На вешалке раздевалось много народа, все они спешили на концерт. Папы и мамы, соученики и соученицы.

Я поспешил вслед за ними, отбросив мысль, что с курткой Голубовского может произойти непредвиденное. Она и здесь, на вешалке, выделялась своими молниями и карманами.

В зале стоял легкий гул, хлопали откидные сиденья, передвигались сбитые намертво ряды. Я устроился с краю, недалеко от двери, то пытаясь сделаться незаметным, то распрямляясь и оглядывая зал с видом завсегдатая. Щеки мои пылали, я чувствовал лихорадочное волнение. До меня доносились обрывки фраз. Кто-то протискивался мимо, переговаривался через мою голову. Один раз ко мне обратились, и я не сразу понял, что меня просят передвинуться на одно место.

Наконец вышла ведущая, и концерт начался. Кажется, сначала играли Корелли, а потом Скарлатти. Поток живой музыки обрушился на мою голову. Это было не то что интернатский проигрыватель. Музыка охватывала со всех сторон, ее звук был полным и трепетным.

Мне кажется, они играли божественно. Тут были легкие, грациозные вещи, но были печальные, возвышенно скорбные. Я чувствовал, как внутри у меня все расслабилось, сделалось податливым, и музыка проникла в меня, легко подчиняя всю гамму чувств.