— Ничего не знаешь? А кто проломил Лупатову голову? С кем он подрался? С нашими или городскими?

— Не знаю… — промямлил я.

Петр Васильевич усмехнулся:

— Хороши дружки. Одного бьют, а другие ничего не знают. Какая же это дружба? Ты, вероятно, струсил, Суханов. Бросил товарища и убежал? Ну, Голубовский-то мне хорошо известен. Он в драку никогда не полезет…

Сердце мое сжалось. И весь я сжался. Мне хотелось спрятаться под стол.

— Что молчишь? Не ты, так другие расскажут. Сейчас с Кротовой буду говорить, с Евсеенко. А уж Голубь мне напоследок выложит все…

Я молчал. Мне нечего было сказать. Петр Васильевич вертел в руках карандаш.

— Будем ставить вопрос. Избаловал я тебя, Суханов. Очень и очень жалею. Ты был замечен на концерте в музыкальном училище, а я ведь тебя не отпускал. Был на концерте?

— Был…

— Я думал, ты умный, хороший парень. А ты… Все эти записочки учителям. Наверное, твоя работа. Интеллектуальная травля. Мне вчера Наталья Ивановна показала. Гадость! Все исподтишка, тихой сапой…

Он помолчал. Сидеть перед ним было мукой.

— Нет, хватит. Хотел на июнь отправить тебя в Прибалтику, к морю. Теперь передумал. Всю вашу компанию вместе с прочими нерадивыми в новое здание. Исправлять недоделки. Красить, штукатурить, убирать мусор. И никакого отдыха! Иди, Суханов.

Сгорбившись, я побрел к двери.

— И больше, — добавил Петр Васильевич, — никаких прогулок в город. Баста! Как это у вас в записочке говорится? «Напою тебя чайком, провожу тебя пинком»? Очень, очень остроумно! Иди, Суханов.

Стиснув зубы, я шел по аллее. Кто-то тихо окликнул. Это был Вдовиченко. В руках он держал обшарпанный чемодан.

— А я уезжаю, Митя… — Он помолчал. — Вот. Ведь я говорил. Он зверь…

— Ты думаешь, это он?

— Теперь и до вас доберется. Он никому ничего не прощает. У него и отец такой…

— Когда уезжаешь?

— Сейчас. Я напишу, Митя. Спасибо тебе.

— За что?

— Вы меня защищали. Все это из-за меня. Я потому и вступить отказался. Из-за меня одни неприятности. Это всегда. Я не знаю, как жить…

Сжав губы, он смотрел в землю.

— Что за глупости, — пробормотал я.

— Нет, не глупости. Я знаю. И мать так сказала: «Из-за тебя одни неприятности…»

— Перестань, Володя.

Он внезапно заторопился:

— Ну, я пошел. До свидания.

— До свидания, — сказал я.

В спальне никого не было. Я открыл тумбочку, вытащил свой немудреный скарб и запихнул в сумку. По дороге я завернул в столовую и добыл буханку хлеба. Еще через несколько минут я спустился с Горы и пошел к дальней автобусной остановке.

В больнице меня долго не хотели пускать к Лупатову.

— Кто ты такой, мальчик? — спрашивала сестра. — Почему один?

Я уверял, что являюсь посланцем всего интерната, что сам директор направил меня в больницу проведать соученика.

— Его нельзя беспокоить, — сказала сестра.

— Я осторожно, — упрашивал я. — Он мой друг. Я передам ему привет от товарищей.

— Эх вы, куролесы, — она вздохнула. — Ладно, загляни на минутку.

Лупатов лежал на кровати с головой, погруженной в плотный марлевый шлем. Лицо его было бледно, глаза закрыты. Я сел рядом на стул.

— Спит, — сказала сестра.

В это мгновение Лупатов открыл глаза. Они сразу остановились на мне, губы его шевельнулись.

Я наклонился ближе, что-то поспешно ему говоря. Я услышал тихий прерывистый шепот:

— Митя… Ми… тя…

Я взял его холодную слабую руку и крепко сжал…

Автостанция располагалась недалеко от больницы. Здесь было шумно, бестолково и грязно. Женщины с узлами и чемоданами, дети, гоняющие мяч прямо на площади среди автобусов.

Я долго изучал расписание, а потом протиснулся в первый попавшийся автобус и забился в самый угол, чтобы укрыться от взгляда обширной громогласной контролерши.

Я попал в окружение рыболовов, одетых в брезентовые куртки, увешанных сумками и мешочками. В разные стороны торчали спиннинги, складные стульчики, неведомые мне треноги.

— Надо до самого Сьянова, а там по Вире мимо пустых домов.

— Так, может, в домах остановиться?

— Нет. Там же была деревня. Рыба знает, не клюет. А вот повыше ходит судак вполметра.