— Так что, подбросить на Гору? Мне все равно мимо. Бегай, не бегай…

Стоял туман, но доцент вел автомобиль быстро. Мелькали темные массы деревьев, домов. Он включил, выключил фары.

— В тумане и долбануться недолго.

Хорошо бы, подумал я. На том самом месте, где мама. И папа? Они унесли навсегда тайну моего рождения. Сын звезды. Он прав, это звучит красиво, но жестоко. Я не хочу быть сыном звезды. Кто мой отец?

— Нашел, где искать приют, — сказал доцент Паша. — Они же буржуи. Наизнанку вывернут для своей надобности… А что у вас на Горе? Жить можно?

— М-можно, — ответил я. Меня трясло, я никак не мог согреться.

— Родителей нет?

Я промолчал.

— Главное не сдаваться, — сказал Паша, — все у тебя впереди.

Все они твердили одно и то же. Впереди, впереди. Но взгляд на их жизнь не предвещал ничего хорошего. И не хотел быть таким, как Сто Процентов. Я не хотел быть таким, как Паша или Николай Гаврилович. И судьба Благодетеля меня не прельщала. Петр Васильевич? Но мне хотелось яркой, насыщенной жизни, а не тяжких повседневных трудов. Открытий, путешествий, необыкновенных приключений. Жизнь взрослых качалась мне серой. Книги раскрывали иной мир. Но где же он, где? Столкнулся со сказкой на даче, и вот прозаический конец. Неужели я никогда не увижу Машу? Почему я не попросил ничего у нее на память? Ведь хотел. Например, маленький камешек «куриный бог», который она носила на веревочке.

Машина стремительно неслась по серой, уходящей в зыбкий туннель дороге. Время от времени доцент нажимал на сигнал. Но встречных автомобилей не попадалось.

— Главное — знать себе цену, — сказал он. — Тогда и другие начнут уважать. Ты парень еще молодой. Кем хочешь стать?

— Не знаю, — ответил я.

— Не знаю, не знаю. Что за молодежь пошла? Никому ничего не надо. Мы были другие.

— Вы тоже молодой, — возразил я.

— Вот спасибо. — Он усмехнулся. — Другие так не думают. Хотя для науки самый расцвет…

Впереди туман оранжево накалился, сердцевину на кала прорезал язык пламени. Мы приближались к комбинату.

— Вечный огонь, — сказал доцент. — Вот тебе еще проблема. Сколько калорий уходит впустую? На этом огне для всего города можно пирог печь.

Машина пошла на подъем.

— Подъезжаем, — сказал он. — Может, ко мне. Проживаю один. Хотя и так сказать, обратно не повезу, лучше слезай тут.

— Спасибо, — сказал я. — До свидания.

Он хлопнул дверью и укатил, полыхнул сигналами.

Я остался перед чугунными воротами.

Итак, снова остров Итака. Остров истоков и так называемых итогов. Где все ходят в тогах. Замок времени крестоносцев высился в тумане неясной глыбой. Не тут ли я провел часть своей жизни? Не тут ли мужал и выращивал далеко идущие замыслы? За моим круглым столом бывали достойные лица. Сэр Ричард Львиное Сердце, граф Калиостро, мистер Пиквик и прекрасная Шоколадница с картины Жана-Этьена Лиотара. Да, да и Девочка с персиками. Целую корзину свежих анатолийских персиков поставила она на стол. А княгиня Мария Волконская? Я помню ее печальный строгий взгляд и удивительно изысканную речь. В моем салоне собирались знаменитые музыканты. Сам Паганини блистал здесь игрой на скрипке. Что касается Глюка, то он действительно много ест. Мои лакеи подавали ему блюдо за блюдом. С ним мог соперничать только Дюма отец, господин необъятных размеров и разбитных манер. Всем им очень нравился остров Итака. Гостям ту выдавались тоги, но желающие могли остаться в своей одежде. Сэр Ричард, например, никогда не снимал лат. Я помню сумрачный зимний вечер, когда к воротам подъехал возок, запряженный парой белых рысаков.

Из него вылез человек, закутанный в черный плащ. Это был капитан Немо. За весь вечер он не сказал ни слова, зато, уезжая, подарил мне алмаз величиной с куриное яйцо. Его карманы всегда были набиты подобными вещами, а за поясом торчал автоматический «кольт» сорок пятого калибра, неизвестно как попавший в девятнадцатый век. На прощание капитан Немо произнес единственную фразу: «Сын звезды всегда желанный теть на моем «Наутилусе». Что и говорить, они любили мой замок. С тех пор как я выдворил отсюда Барона, многое изменилось. Прекратились бесчинства в округе. Известный корсар капитан Черный Дрозд лично принес извинения и доставил в ценности и сохранности все богатства, похищенные с барка «Санта Мария». Владимир Дубровский, бесследно исчезнувший после трагической развязки его вражды с Троекуровым, прислал письмо из дальних краев. Он спрашивал о судьбе дочери жестокого помещика. Я тотчас ответил, что Маша появлялась в моем замке с нелюбимым мужем и сама интересовалась Владимиром. Много нитей человеческих жизней стягивались к моему замку. И только одна была порвана. Я ничего не мог разузнать о Стелле, о ее ребенке. Кто приезжал в замок на красной машине? Чья тень скользила иногда по лестнице или в конце анфилады? Кто однажды открыл дверь спальни, коснулся моего лба, а потом бесследно исчез? Почему у статуи Гекаты продолжали появляться свежие хризантемы, хотя никто их там не менял? Один знаменитый астролог составил мой гороскоп и предсказал встречу с женщиной, которая переменит всю мою жизнь. Но дату встречи он не назвал, отнеся ее лишь ко «времени большой тревоги». Имелась ли в виду та, которую я искал? Bo всяком случае, я ждал и надеялся. Да и сам замок я приобрел потому, что он служил магнитом в коловращении человеческих судеб. Рано или поздно, полагал я, сюда вернется та, чей образ светил для меня звездой в темной ночи…

Чей-то силуэт обозначился в тумане. Человек с поклажей за спиной шел из глубины аллеи. Я спрятался за дерево. У ворот он остановился, скинул поклажу и стал в ней копаться. Потом он снова взвалил ее на плечо и выскользнул на улицу. Он прошел совсем рядом, я узнал его. Это был истопник Федотыч. Его угрюмо заросшее лицо в надвинутой кепке выглядело разбойничьим. Да скорей всего и на самом деле Федотыч чем-нибудь поживился в интернате. Мне даже хотелось напугать его, крикнуть вслед, но я не решился.

Выждав, когда Федотыч растворится в тумане, я вошел за ограду. Вот она, альма-матер, как выразился Голубовский. Угрюмая, заброшенная. Одни окна заколочены, другие раскрыты настежь. Я сделал несколько шагов и остановился. Наклонил голову, прислушался. Оглядел бледные стены, бледные дорожки. Тени отсутствовали, их растворила рассветная взвесь. Ни одного звука, ни одного движения. Все онемело. Я сделал еще один шаг и снова прислушался. Молчание. Все походило на огромный муляж, залитый бледно-серым воском. Зловеще чернели открытые окна. Неподвижно, как вырезанные из картона, стояли деревья. Передо мной бесшумно вышла серая кошка. Она остановилась и, повернув голову, посмотрела долго и внимательно.