Довольный своим кратким монологом Пандар покровительственно улыбнулся Макрону.

— Пока еще не поздно положить конец разыгранной тобой мелкой драме. А точнее, комедии.

Повернувшись, он показал на цепочку выстроившихся под солнцем мужчин, ожидавших приема у Макрона. Со стороны очереди донесся согласный ропот.

— Отпусти нас, римлянин, и я окажу тебе любезность: так уж и быть, не донесу о твоей преступной деятельности твоему римскому начальству.

Выпрямившись и скрестив на груди руки, он сверху вниз посмотрел на сидящего Макрона. Коротко глянув на него, последний с усталым вздохом опустил стиль на восковую табличку.

— Пандар, ты закончил?

— Закончил? — Пандар сперва нахмурился, а потом возмутился: — Ты что, считаешь, что я говорю несерьезно?

— Ну что ты, конечно, серьезно; просто я не склонен воспринимать тебя всерьез, — ответил Макрон. — Ну, сам посуди. Разодет, как дешевая девка. И не духами ли от тебя разит?

— Мужской запах. Кстати, очень дорогими духами.

— То есть ты выглядишь, как девка мужского пола, и пахнешь, как она же. Ну, это мне безразлично… пока безразлично. А вот что не безразлично, так это почему подобные тебе люди считают себя слишком хорошими, чтобы пачкать ручонки о рукоять меча… чтобы защитить свое собственное достояние: свой город, свою семью, своих друзей, если у тебя есть таковые. Что делает тебя таким особенным? Почему ты считаешь, что не должен встать в общий строй готовых к битве мужей?

— Мой отец платит налоги, — попытался возразить Пандар. — Он выплачивает столько, что его родственникам не нужно сражаться; мы оставляем это дело таким ничтожествам, как ты.

Он не смог отказать себе в высокомерной насмешке, однако, произнеся эти слова, сообразил, что совершил оплошность.

— То есть я хотел сказать, что…

— Заткнись! — крикнул прямо в лицо ему Макрон. — Жалкий и пустой трус! Это ты и тебе подобные ничтожны. Ты и все те, у кого нет сердца, нет отваги, нет чувства чести и долга в такой мере, что они думают, будто за деньги можно купить все на свете. Впрочем, деньги должны тревожить сейчас тебя в наименьшей степени. За стенами твоего города собралась армия рабов, дожидающихся удобного момента, чтобы напасть на этот город. Ты и в самом деле считаешь, что тебя с твоей родней не прирежут только потому, что у тебя есть связи в Риме? Долбаный идиот. — Макрон покрутил головой в крайнем гневе. — Во всей этой ситуации у нас есть один-единственный шанс уцелеть, и то если все способные держать оружие выйдут на стены, готовые к тому, чтобы убивать или быть убитыми. И сейчас мне совершенно все равно, кто ты — юный извращенец или сын самого императора. Ты берешь меч и занимаешь свое место в общем строю. Ты будешь учиться сражаться среди ауксилариев. А потом будешь драться, как лев, чтобы прогнать ублюдков-мятежников от родного города, а если потребуется, умрешь как сраный герой, с клинком в руке, извергая проклятия в лицо своим врагам. Я донес до тебя свою мысль?

Макрон резко дернул головой в сторону Пандара, едва не стукнувшись с ним лбами, и грек нервным движением отступил.

— Я не хотел сказать ничего плохого, — всплеснул руками Пандар.

— Господин! — взревел Макрон, поставив обутую ногу за пяткой молодого человека и толкнув его в грудь, так что тот споткнулся и повалился на землю. Шагнув вперед, Макрон поставил колено на грудь Пандара, выхватил кинжал и поднес клинок к глазам юного грека. — Последний раз говорю. Разговаривая со мной, ты называешь меня господин. Понял?

— Да-да, господин! — проскулил Пандар.

— Так-то оно лучше! — Макрон поднялся. — Теперь бери снаряжение и доложись центуриону на учебной площадке вместе с прочими рекрутами. Подымайся! На ноги, живо!

Пандар вскочил на ноги и поспешил к повозке, с которой оптион вспомогательной когорты и четверо его подчиненных выдавали меч, шлем, панцирь и щит всякому, кого посылали в эту сторону. Макрон повернулся к череде ожидавших мужчин. Очередь по большей части составляли простые горожане, среди которых, впрочем, некоторые были одеты получше. Он прошел мимо всей цепочки, обозревая их, а затем вернулся в тень своего навеса.

— Есть среди вас такие, кто предпочел бы не вставать в боевой строй рядом со мной и с моим героическим другом Пандаром? Ну?

Никто не хотел смотреть ему в глаза, все молчали. Макрон кивнул:

— Это хорошо.

Повернувшись, он подошел к своему табурету, сел за стол и взял в руку стилус.

— Следующий!

Через восемь дней после того как Катон отправился в Александрию, Макрон обедал вместе с сенатором Семпронием и его дочерью. Жиденькое варево из свинины и бобов с хлебом подавал один из немногих оставшихся рабов Гирция; остальные бежали в горы или присоединились к войску бунтовщика Аякса.

Раб, пожилой, согбенный и хрупкий с вида, давно привык помалкивать и не смотреть хозяевам в глаза. Какое-то мгновение Макрон рассматривал его, пытаясь понять, что это значит — вести жизнь раба. Еще ребенком он привык видеть этих людей на улицах Остии и Рима, и потому на самом деле никогда не задумывался о том, что значит быть одним из них. Затем последовали долгие проведенные в армии годы, когда с рабами он сталкивался только во время отпусков. Был еще ряд случаев, когда он видел, как гордых вражеских воинов брали в плен и в цепях отправляли в рабство. Более того, он имел доход от собственной доли в таких пленниках, и полученные за них деньги заслоняли собой участь этих обогативших его людей.

Когда раб подал еду и отошел к стене, чтобы замереть возле нее, Макрон все рассматривал его, время от времени обмакивая ломоть хлеба в дышавшую парком чашу с бульоном. Ему хотелось спросить у старика, что он думает об Аяксе. И что думает о римлянах и греках, решивших нанести поражение бунтовщику-гладиатору и его соратникам. Если он вообще что-то думает о них.

Макрон задумался. Как может раб не думать о восстании рабов, если в городе не разговаривали теперь почти ни о чем другом? Возможно ли, чтобы этот, такой молчаливый, такой сдержанный раб в глубине души таил глубокую, жгучую ненависть к своим господам и стремился примкнуть к восставшим? Не может ли случиться, что он старательно прислушивается ко всем разговорам, свидетелем которых оказывается, дожидаясь возможности бежать и передать информацию Аяксу? А не может ли случиться так, что он таит в своей груди еще более коварный умысел? Ему не потребуется особого труда, чтобы раздобыть яд в достаточном количестве для того, чтобы отравить всех троих, которых он обслуживал за вечерней трапезой.