Дмитрий стоял рядом. Стоял неподвижно, молча глядя ей в глаза, и Беатрис стало не по себе. Она вспомнила то, что показали ей в последнюю ночь другой жизни и его слова. «Одна из тех тварей».

Веревки впивались в тело, казалось, прожигая кожу, но Беатрис постаралась отрешиться от боли и от осознания того, что она полностью обнажена. Не хватало ещё превратиться в скулящее от страха ничего не смыслящее существо.

— Где Джана? — Беатрис постаралась, чтобы её голос звучал как можно более ровно. — Они с дочерью не при чем. Я ей просто кормилась, чтобы не быть замеченной. Отпустите их.

— Какое благородство, — усмехнулся Дмитрий, склоняясь над ней, — почему ты не была столь милой, когда вытягивала из неё жизнь? Думаешь, она бы согласилась быть твоей пищей по собственной воле? О чем ты вообще думала, Мария?

— Я не…

— Если бы ты пришла ко мне тогда, в Петербурге, рассказала все, клянусь, я бы убил тебя быстро. Ты предпочла сбежать, как трусливая тварь, поджав хвост, и теперь об этом сильно пожалеешь.

Беатрис промолчала. Она впервые в жизни не знала, что ей делать. Тянуть время, чтобы Джану и Авелин допросили и отпустили? Джана думает, что Авелин её дочь, она позаботится о ней, а Авелин слишком умна, чтобы выдать себя. Но отпускают ли они свидетелей восвояси или же потом следят за ними? Она не знала об этих людях ничего.

— Не ожидала, что тебя что-то сможет свалить с ног, Мария? — поинтересовался Дмитрий. — Это ещё только начало. У меня есть то, что может заставить тебя кричать. И ты будешь кричать.

Беатрис закрыла глаза, стараясь не думать о том, что ей предстоит. Она сейчас была полностью в его власти, и он мог сделать с ней все, что угодно. Но он не догадался об Авелин. Вряд ли Дмитрий не воспользовался бы таким шансом причинить ей боль. Значит, не все ещё потеряно. Единственное, что сейчас было для неё важным — жизнь дочери.

— Открой глаза, благоверная моя! — это прозвучало как приказ, Беатрис подчинилась. Не столько из страха, сколько из желания знать, что он собирается с ней сделать. Дмитрий ещё не прикасался к инструментам, разложенным на сомнительной чистоты тряпке, и Беатрис мысленно содрогнулась. Его рука скользнула по её груди, задевая сосок. Вопреки памяти тела, её передернуло от этого прикосновения. В его глазах мелькнуло какое-то странное, полубезумное выражение. Беатрис могла поклясться, что он её хочет, но в этом желании было нечто донельзя страшное и извращенное.

— Мне показали, что ты делаешь со своими жертвами, — произнесла она, — с теми, кого называешь тварями. Я слышала твой разговор с Павлом. Поэтому я сбежала.

Он ударил её наотмашь. Потом ещё и ещё, и в какой-то миг даже сквозь приглушенные препаратом силы внутри неё шевельнулось нечто недоброе: агрессивное, готовое рвать на части. Животная часть измененной.

Дмитрий схватил её за волосы, с силой сжимая кулак, и Беатрис рванулась из ныне жалких сил, забыв о впивающихся в тело веревках — рванулась, стремясь добраться до его горла.

— Кто ты, если не тварь, Мария?! — прошипел он, глядя ей в глаза. — Когда начнешь скулить, как подыхающая сучка, убедишься в этом снова.

То, что происходило дальше, подошло бы для устрашения верующих. В Аду по их представлениям должно твориться нечто подобное. Она не знала, что боль может быть такой невыносимой и, что самое страшное, бесконечной. Первое время она ещё держалась, но потом, когда по щекам уже непроизвольно текли слезы, смешиваясь с кровью и потом, Беатрис начала мечтать о смерти, как о долгожданном избавлении. Раньше она думала, что все это для красного словца, что не бывает такой боли, которая отрицает древнейший инстинкт выживания. Она ошибалась.

Не осталось ни одной части тела, которую Дмитрий обошел бы своим вниманием, и каждая следующая пытка заставляла кусать губы, чтобы не кричать в голос. Ему ничего не нужно было от неё. Он знал, что Беатрис жила уединенно и ни с кем не общалась. Ему это просто нравилось, как и говорил тот, кто её изменил. Сколько это продолжалось, Беатрис не знала. Она не представляла, что способна терять сознание, пусть даже на краткие мгновения.

Он оставлял её ненадолго, чтобы снова вернуться и принести с собой боль. В коротких отрывках сна Беатрис не отдыхала, а бредила, погружаясь в пучину ещё более страшных кошмаров, чем тот, что переживала в реальности. Она засыпала в Аду, просыпалась в Аду, и забирала его с собой в недолгие минуты снов. Ей все чудилось, что Дмитрий узнал об Авелин, что он убивает её. В слезах и отчаянии, она думала только о том, как бы в бреду случайно не произнести имя дочери.

Следующая их встреча затянулась. Нескончаемая пытка, боль, сводящая с ума и лицо Дмитрия стали единственными ориентирами, по которым она цеплялась за жизнь. Когда Беатрис в очередной раз упала на стол, обессиленная: минутами ранее она выгибалась, чувствуя, как веревки обжигаю кожу, сливаясь с ней, Дмитрий положил руку в перчатке ей между ног и наклонился чуть ближе.

— Хочешь, чтобы одна из этих штук оказалась внутри тебя? — спросил он, кивнув на окровавленные инструменты. — У меня есть много вариантов и ещё больше времени. Думаю, тебе не понравится, но в этом весь смысл.