Шрифт:
— Увы, я чувствую себя все так же скверно… Надеюсь, месяца через два… Так скучаю по работе, что из рук все валится…
Во второй раз он, как заправский актер, сыграл роль сердечника — разве что не загримировался. «Какая постыдная комедия!» — подумалось ему тогда.
На третий раз он отправил вместо себя госпожу Пупарден.
— Ну, что тебе ответил начальник?
— Не знаю, что и сказать: похоже, он не верит в твою болезнь…
— Как это не верит! — искренне вознегодовал господин Пупарден. — Но ведь ты объяснила ему, что я в постели, что сам я не могу…
— Да. Но он как-то странно посмотрел на меня и ответил: «В самом деле? Бедняга Пупарден! Передайте ему, когда увидите…»
— Что значит «когда увидите»?
— «Когда увидите», так он и сказал.
«Какое ехидство, какое недоверие!» — разнервничался господин Пупарден. А впрочем, какое это имеет значение? Подумаешь, министерство! Ноги его там больше не будет!
— Кто знает? — вздохнула госпожа Пупарден.
Как, с его-то положением в кино? К тому же Адриен, по всей видимости, скоро опять повысит ему жалованье. И тогда они смогут переехать: перебраться поближе к Елисейским полям, так будет гораздо удобнее и вообще…
— Нет, Альбер, только не это, — решительно воспротивилась Эмма.
Его предложение возмутило ее: подумать только оставить Плен-Монсо! И ради чего? Ради какого-то полудикого района, где не так давно ее дед убил своего первого зайца! Нет, ни за что!
Господин Пупарден истолковал реакцию супруги по-своему: «Она боится переезда из-за лишних расходов; попрошу-ка я у Адриена прибавки». Что он и сделал.
Эта просьба вызвала у племянника раздражение. «Дорогой дядя, к сожалению, не я один решаю подобные вопросы, а мои компаньоны наверняка на это не пойдут», — ответил он, отказав наотрез.
— Твой дядюшка начинает мне надоедать, — сказал он жене. — К тому же, боюсь… В конце концов, я предупреждал его, что эта синекура — чисто временная.
Три дня спустя он вызвал господина Пупардена к себе в кабинет.
— Вы не читали этого, дядя Альбер?
И протянул тому газету со статьей о новом статусе акционерных обществ, которую бедняга добросовестно прочел, не поняв в ней ни слова.
— Я в отчаянии, — сказал Адриен, когда тот закончил чтение.
— В отчаянии? Но почему? — жизнерадостно осведомился дядя.
— Разве вы не видите, что эти новые правила вынуждают нас ликвидировать «Синопкино»?
— Какая жалость! — воскликнул господин Пупарден, полагая, что речь идет о симпатичном маленьком гербе. — Это, право, досадно.
— В общем, — в замешательстве закончил Адриен, — хорошо, что вы не ушли окончательно из министерства.
— То есть… Как же это, я… Вы хотите сказать, моя должность…
— Но поймите, дорогой дядя, раз не будет больше фирмы, не нужен и управляющий!
От унижения и гнева господин Пупарден побелел.
— Я думал… Я считал, что уж мне-то вы подыщете место, учитывая…
— Увы, Дядюшка, моим компаньонам вы не родственник, и у них нет никаких причин…
— Я имел в виду вовсе не это, — перебил его господин Пупарден. — Я полагал, что, учитывая мои заслуги…
Адриен не верил своим ушам. На какое-то время он лишился дара речи и наконец выдавил из себя:
— Конечно, конечно, но я… то есть мои компаньоны имеют возможность оставить лишь технический персонал рекламной фирмы, понимаете? Исключительно специалистов.
— Ну что же, — поджав губы, заключил господин Пупарден, — я рад, что смог оказаться вам полезным эти полгода!
С этими словами он удалился. Адриен не знал, смеяться ему или негодовать, и выбрал среднее: он саркастически рассмеялся.
Господин Пупарден шагал по Елисейским полям и делился горькой вестью со своими приятелями: актеришками, статистами и несостоявшимися режиссерами.
— Бедняга Пуп! — восклицали те. — А… кто будет вместо вас?
Только один спросил у него:
— В какую же фирму вы собираетесь пойти теперь?
— Еще не знаю, — захваченный врасплох, ответил господин Пупарден и машинально добавил: — Во всяком случае, они еще услышат обо мне!
Двадцатому по счету, который стал с тревогой допытываться: «А кто же вас заменит?» — готовясь запомнить имя нового фаворита, озлобленный господин Пупарден гордо бросил: «Пупардена никем не заменишь!» — и вскочил в автобус, растолкав людей и даже не подумав перед ними извиниться. Он так шумно сопел, что попутчики удивленно поглядывали на него. Время от времени он качал головой, пожимал плечами, бормотал: «Мерзавцы!» — и не заметил, как проехал свою остановку.