– Почему вас прозвали «Илион-Топор»? Я неоднократно слышал, но никто не мог объяснить, откуда пошло.

– Еще бы, - искренне развеселился командир, подливая себе еще ароматного настоя. – Это из ранней юности. Я тогда увлекался историческими инсценировками и как-то сказал, что меч лучше шпаги, булава лучше меча, секира лучше булавы. Секиру молва заменила на более простое «топор», так прозвище и приклеилось.

– Забавно, - отметил ученый, подставляя и свою чашку. – Я думал, что-то страшное и ужасное, тайна, сокрытая во мраке истории… Подавленный бунт или расправа над какими-нибудь пиратами… Вы ведь перешли в испытатели из ВМФ?

– Я ответил, - короткой фразой Илион вернул разговор к прежней теме.

– Хорошо… - Радюкин задумался. – Это сложный вопрос. По-настоящему сложный.

– Попробуйте, - ободрил Крамневский.

– Я не боюсь моря. По крайней мере, так, как это понимают обычно. Я люблю океан, ценю его силу и богатство. Но…

Егор надолго задумался, глядя в чашку, словно там притаилась микроскопическая часть Мирового океана. Илион терпеливо ждал.

– Я ученый, специалист по анализу систем, экономических и военных, - произнес, наконец, Радюкин. – Это накладывает особый отпечаток на мировосприятие. Я оцениваю вещи и явления в комплексе. Здесь, на глубине, я вижу, зримо представляю бездну, которая расположена под нами. Миллиарды кубометров воды, миллионы тонн биомассы, десятки атмосфер давления, растущего по мере погружения. И когда я воспринимаю это все, все вместе, и крошечный корабль, то… чувствую себя… неуютно.

Егор повернулся и положил руку на лимонно-желтую стену, плавным изгибом поднимавшуюся к низкому потолку.

– Внутренний корпус, затем балластная цистерна, потом внешний корпус… - сказал он. – Несколько метров общей ширины, считанные сантиметры стали. А далее – стихия, которую мы никогда не сможем обуздать и контролировать, какие бы чудеса техники ни построили.

– Интересный взгляд на океан, - сообщил Крамневский, крепко задумавшись. – И на место в нем человека.

– Возвращаясь к вопросу – боюсь ли я моря? Нет. Но, будучи в плавании, особенно на подлодке, я временами чувствую себя немного не в своей тарелке. Это не страх, скорее почтение.

– Что же, откровенно, - сказал командир после короткой паузы. – Признаться, никогда не думал об океане в таком ключе. Для меня все то, что за бортом есть своего рода абстракция. Как для вас числа из справочников.

– Моя реакция так заметна? – спросил Радюкин.

– Нет. Но я достаточно давно хожу на глубине, чтобы замечать даже тень эмоций. Вы меня удивили – не похоже на обычный страх или клаустрофобию, да и отбор не пропустил бы. Даже с учетом того, что для научконсульта планка пониже.

– Хотели бы меня заменить? – прямо спросил Егор Владимирович.

– Нет смысла желать невозможного, - столь же прямо и почти без задержки ответил Крамневский, завинчивая крышку термоса. – Нет времени, да и целая армия квалифицированных психологов заверила, что вы вполне подходите для нашего похода. Но я хочу, чтобы вы понимали - если ваше… почтение… хоть на мгновение выйдет за рамки милого чудачества…

Илион не закончил фразу, и невысказанное повисло над столом тяжелой пеленой.

– Понимаю. Риск слишком велик, - согласился Радюкин. – «Харон» должен вернуться…

Илион снова улыбнулся, наблюдая за ученым, который, уже произнеся запретные слова, сообразил, что и кому сказал.

– Простите, - извинился Егор Владимирович, виновато разведя ладони в покаянном жесте. – Вырвалось. Мне простительно, все-таки почти, что сухопутная крыса.

– Ничего, - неожиданно сказал подводник. – Лично я не против такого названия, но пусть это останется между нами.

– А как же … суеверия? Удача и должное название для корабля?

– Всему должна сопутствовать разумная мера, - добродушно отозвался Крамневский, озирая кают-компанию, словно прозревая сквозь стены весь «Пионер». – Я смотрю на этот вопрос с более высокой колокольни, так сказать, метафизически. Все мы сейчас плывем в одной похоронной лодке через бескрайний Стикс.

Радюкин промолчал, но всем видом изобразил вопрос.

– А еще специалист системного анализа и знаток метаэкономики, - беззлобно подколол его моряк. И продолжил, уже без юмора, с печальной задумчивостью. – Удивительно, как много людей не понимают, что наш прежний мир закончился. Его больше нет. Почти все мысленно живут в прошлом, там, где все было чисто, уютно, приспособлено для человека. Где даже отъявленные мерзавцы соблюдали какие-то правила и останавливались на невидимой черте. Сейчас, когда говорят о «победе» и желают сокрушить наших врагов, на самом деле подразумевают «вернуть все так, как было». И почти никто не думает, что «как было» - исчезло безвозвратно. Нельзя победить врага, не уподобившись ему хотя бы в малости. Нельзя победить того, у кого нет души, и сохранить собственную в чистоте. Так что… Харон уже везет нас, весь наш мир, в неизвестность. Может быть там будет не так уж скверно… Но никому не дано вернуться обратно. В точности, как и говорят мифы.

– Пессимистичный у вас взгляд на будущую жизнь… - с неопределенной интонацией произнес доктор наук.

– Может быть и так, - согласился Илион. – Что ж, беседа получилась увлекательной. Пожалуй, на том и завершим. Мне пора на мостик.

– Спасибо за чай, - поблагодарил Радюкин. – Обещаю, что с моими… чудачествами у вас забот не возникнет.

– Надеюсь.

– Мы благополучно вернемся, превозмогая множество испытаний и починяя поломки, как в кинографе. И для нас перевозчик соблаговолит сделать исключение, - с умеренным энтузиастом помечтал доктор, намеренно добавляя в речь архаизмы, чтобы его приняли всерьез. И замер на полуслове, удивленный внезапной реакцией собеседника.