Крамневский размашисто перекрестился и скомандовал:

– Экстренная продувка, «пузырь» в нос!

– На грани, все еще может услышать, даже сквозь фон, - эхом отозвался штурман Межерицкий, не столько противясь приказу, сколько комментируя. И так было понятно, что выбора не осталось, только героически утонуть, навсегда похоронив раздавленный «Пионер» в иле и красной глине морского дна.

– А может, он уже сам пошел на дно, - странно спокойным голосом продолжил Межерицкий.

– Бульканье на спаде!
– доложил акустик. На неискушенный слух Крамневского в рычании «легкой воды» не изменилось ничего, но Светлакову было виднее.

На больших глубинах обычная система продувки бесполезна, забортное давление не позволяет вытеснить балласт напором сжатого воздуха. Для этой цели у «Пионера была целая батарея твердотопливных газогенераторов – на самый крайний случай. Тяжелый пресс пороховых газов выдавливал воду из цистерн, сообщая лодке положительную плавучесть. Опустив корму почти на сорок градусов, вращая лопастями винтов как уставший ныряльщик, затягиваемый в водоворот, «Пионер» мучительно-тяжкими рывками выгребал с четырехкилометровой глубины. Медленно, слишком медленно. Если прежде чем иссякнет источник «газировки», лодке не удастся подняться хотя бы до трех, вернувшаяся к нормальному состоянию вода все равно раздавит аппарат.

Две девятьсот… две восемьсот пятьдесят…

Крамневский только сейчас обнаружил, что все это время с такой силой упирал правую стопу в пол, что нога закостенела. Теперь малейшее движение отзывалось резкой болью.

Две пятьсот…

С оговоркой и оглядкой можно было сказать, что внеплановое и весьма опасное приключение закончилось более-менее удачно. Акустик вычленил шумы эсминца далеко в стороне, тот, не снижая скорости, чесал как можно дальше от опасного района. Газовая аномалия, которая едва не стоила жизни лодке и всему экипажу, исчезала столь же стремительно, как и появилась. Как будто иссяк некий исполинский баллон, накачивающий океан углекислотой. Похоже, Радюкину будет чем заняться, гадая, что же это было, и откуда появилась «легкая вода» без каких бы то ни было следов донных прорывов… И, что не менее любопытно, куда она пропала.

Илион бегло взглянул на ситуационную схему, расположенную выше и сбоку от командирского пульта. На ней изображалось внутреннее устройство субмарины, а разноцветные лампочки обозначали состояние агрегатов и другие показатели функциональности.

Четвертый блок пульсировал частыми попеременными включениями желтого и красного – поломка, не критичная, но достаточно серьезная, собственными силами устранить без последствий невозможно.

Четвертый блок… Реакторный отсек.

Плохо. Очень плохо.

Вот и начались кинографические приключения, которых ждал Радюкин.

* * *

– Это еще не беда, - пояснял старший реактор-инженер. – Но уже приближение к ней, хорошее такое, почти вплотную.

Здесь, на посту телемеханики и управления реактором, все было очень функционально и технично. Очень много приборов, индикаторов и контрольных панелей, простые «скелетные» кресла и шкафчики со специнструментом. Душа технаря здесь буквально отдыхала. Главное не думать, что за несколькими толстыми переборками и изолирующими панелями укрыт реактор и паропроизводящая установка – огромный цилиндр, опоясанный паутиной трубопроводов. Укрощенный атомный ад, способный месяцами дарить лодке энергию, тепло, чистую воду, а при неосторожности – мгновенно убить весь экипаж.

Или не мгновенно…

Как человек сугубо практичный, Илион верил только в то, что можно увидеть и измерить, поэтому атомная энергетика вызывала у него легкий отголосок суеверного страха. Слишком слабого, чтобы повлиять на образ мыслей и действий, но достаточно сильного, чтобы командир «Пионера» чувствовал себя неуютно даже за многослойными стенами, под защитой стали, керамики, свинца и боропласта. Хрипящий счетчик автоматизированного радиационного контроля так же не добавлял оптимизма.

– Ушибы, пара рассечений, когда на попа начали вставать, - это ерунда, - продолжал реактор-инженер. – Главное – «активный» пар.

Он сделал паузу, приглаживая влажные волосы. Бисеринки воды и новое, неразношенное рабочее белье, похожее на свитер и шерстяные штаны грубой вязки свидетельствовали о том, что атомщик совсем недавно был в зоне строгого режима радиационной безопасности. Он покинул ее через тамбур дезактивации, с обязательным душем (едва теплым, чтобы поры кожи не расширились) и сменой защитного костюма. В углу, на специальной вешалке-стояке висел рабочий комбинезон облегченного образца, с еще нетронутой печатью и пломбой Института атомной энергетики. «Облегченным» тот именовался символически, потому что полноценный радиозащитный скафандр весил почти триста килограммов. На фоне тяжелой брони мешковатый рабочий костюм с капюшоном и пристегивающейся «мордой» дыхательной маски смотрелся стильно и элегантно

– Пар, - повторил реакторщик и, видя нетерпение командира, быстро развернул широкий лист полупрозрачной водостойкой бумаги.

– Вот у нас в чем беда, - палец скользил по сплетению рисованных линий на схеме, перчатка, болтающаяся на застежке, тащилась следом, как баржа за буксиром. – Когда лодку накренило и начало молотить, не выдержала система трубопроводов.

Крамневский дернул щекой, вспомнив проблемы с подводной лодкой Салинга, возникшие как раз по причине импровизированной модернизации. Суть нагрянувшей беды командир уже уловил, но продолжил внимательно слушать специалиста.