Развернувшись, можно было увидеть старый мост для перехода над путями, дом тети Ханны, подворье у самых путей, затем маленький домик, принадлежащий закройщику, который был заядлым стрелком.

«Биндшедлер, вон там над самым обрывом стоял дом портного, который был еще певцом и орнитологом», — сказал Баур, на ходу подбирая с земли игральную карту — восьмерку.

По пути я смотрел на ту улицу, где мы шли вчера за детской карнавальной процессией. При этом мой взгляд скользил по бывшему мебельному магазину, в котором Бенно покупал свои шкафы.

Баур остановился. «Видишь ли, Биндшедлер, в этом доме живет теперь дочь хозяина „Павлина“. Все елки, которые тут растут, она посадила в один день: в тот самый, когда снесли „Павлина“. Вот так примерно выглядел тот крестьянский дом, который стоял напротив красной гостиницы, во всяком случае, у него была такая же островерхая крыша.

Однажды мы ходили сюда в гости. Был воскресный вечер. Не успел я оказаться в гостиной, как ударил по клавишам пианино, и раздался расплывчатый, не слыханный ранее, но, возможно, давно желанный звук — такой дальний,что ли. И потом, Биндшедлер, я невольно подумал о твоемБолконском, которому впервые только на Праценских высотах открылось небо, величие, тишина, бесконечность звездного неба, — проговорил Баур, почесывая себя за ухом, в этот момент — за правым. — Я окружил этот звук двумя-тремя другими звуками, они шли один за другим. Эти звуки затерялись в комнатных растениях, в портьерах, в безделушках. Так что получилось что-то вроде звуковой картины мира».

Ель зашевелилась. В ее верхушке застрекотала сорока, обратившись в сторону мебельного магазина, а у меня тем временем перед глазами поплыли санкт-галленские кружева, сплетающиеся в цветы, которые не источали аромата, но зато от них исходил удивительный покой, и украшены ими были королевские подушки, что — как говорится обычно в рекламе, — конечно, отнюдь не преувеличение, потому что подушки эти выходят за рамки обыкновенных вещей, это просто-напросто королевское украшение, причем редкие цвета ткани, оливковый и цикламеновый, подчеркивают особенность этих подушек самым отчетливым образом. И я подумал, что в восточнопрусских имениях, конечно, тоже висели занавеси с цветочным узором, которые то и дело пытались упорхнуть, по крайней мере, когда открывали окна или на сквозняке.

«А там еще есть печка в форме скульптуры, которая при желании производит тепло, да вдобавок еще запахи и звуки, и которую при сильном нагревании пронизывает дрожь. Эта печка стояла раньше в пивной, при пивоварне.

На столике у двери лежал том прозы Пушкина. Над пианино висела картина поперечного формата, в черной рамке, изображающая пейзаж, такой мрачноватый, пронизанный ветром. В углу над диваном висели увеличенные портреты хозяев „Павлина“. На внутренней стороне двери бросался в глаза портрет того столяра и члена кантонального парламента, который в соседнем городишке занимался строительным бизнесом и в свое время построил дом Фердинанда в Верденбурге. На этой фотографии топорщились легендарные усы, а сам их владелец смотрел в тот момент куда-то наверх, наверное, на своих столяров.

Так вот, значит, в гостиной стоит еще масляная печка из того ресторана, где обычно справляли поминки, например, после похорон Лины, отца, матери, Юлии, и всегда стол накрывают в малом зале ресторана, перед которым была сделана фотография гимнастического общества, где с западной стороны стоят два каштана, а над входом — балкон все с теми же коваными чугунными перилами, правда, кое-где они схвачены проволокой.

Биндшедлер, когда мы уходили, можно было напоследок заглянуть в сад сквозь кухонное окно. Там видны были березы и орешник. Там были подснежники и белоцветники», — сказал Баур.

По переулку мы вышли на главную улицу и пересекли ее. Баур показал на здание, у восточной стены которого видны были остатки плинтуса и паркета.

«Это дом Линды, знаешь, той самой, у которой отец был пекарь и гимнаст-виртуоз. А видишь беседку? Напротив нее мясная лавка, и там знаменитый разделочный стол из мрамора с золотом», — сказал Баур, сворачивая на улицу, ведущую мимо пожарного водоема. Прошли мимо дома с пристроенной к нему мастерской, где жил один из братьев пекаря — столяр; его четвертый по старшинству сын некоторое время выполнял роль почтальона — между Линдой и отцом. Позже он упал с крыши беседки и разбился насмерть.

На перекрестке остановились.

«Там старая больница, — сказал Баур, — а за ней новая. Посередине — бывший морг, там еще внизу был свинарник. И случалось, что свиньи начинали визжать, когда шло прощание с покойным.

Я вспоминаю, как строили старую больницу. Я даже помогал собирать продукты для прежней деревенской больницы. Она сегодня стоит пустая, то есть не совсем, иногда там военные квартируют, летом обычно там курсы живописи, рисунка, моделирования. Обнаженную натуру пишут в специально оборудованном помещении на чердаке. Там девушки — стоят или лежат. А те, кто их рисует, трудятся над их силуэтами, напоминающими отчасти горные цепи, низменности, тундру. Сейчас стена вся увита диким виноградом, он доползает до самой крыши. Отдельные плети проползают между кирпичей на чердак и потом снова прорастают усами наружу».

В небе кружили два коршуна.

Один из них кричал.

Придя домой, поднялись наверх, где висела гравюра с изображением замка Бехбург, над которым по вечерам распускаются хризантемы.

Катарина принесла суп-лапшу, потом жаркое из говядины, картофельное пюре, овощной салат. Она хитро улыбалась.

«Вообще-то Ханса Бютикофера там тоже не было», — сказал Баур. Я в этот момент как раз приступил к жаркому, перед глазами — заснеженные ели, долина Юстисталь.

В травинках отражался большой участок торговца яйцами.