Дай ему помочь тебе! Главная ошибка, которую делает молодой воин, – это желание оспорить каждое движение врага, остановить в полете каждый замах его сабли. Это приводит к ненужной суете, и в этой суете ты идешь на поводу у врага, как летучая мышь, прячущаяся от солнца в тени орлиных крыльев, и все же, в своем дергающемся полете, постоянно вылетающая на свет. Позволь врагу выполнить свое движение – разумеется, так, чтобы оно не достигло цели. Сабля страшна в замахе, а когда она уже свистнула у твоего лица, не задев его, – в следующие несколько мгновений враг обезоружен! Отнесись к врагу с сочувствием, ударь плашмя по его сжатой кисти – и его сабля, звеня, упадет к твоим ногам. Приставь саблю к его горлу и потребуй от него покорности, а если он откажется, – без кровожадности, но с сожалением пересеки его яремную жилу, чтобы его смерть была быстрой и легкой...

Впрочем, довольно! С завтрашнего дня у вас начнутся занятия. Вас разобьют на десятки, и ваш онбаши будет царем и богом для вас...

Утром на построении онбаши (десятник) Абдаллаха, с аккуратно закрученными усиками и странной куньей Кара-заде , подошел к нему и уперся пальцем в его грудь:

– Аль-Хаддад, мой жеребец расковался на правую переднюю. Ты должен подковать мне его...

Затем его рука нащупала руку ибн Инджиля и особым образом пожала ее... Однако немедленно за мгновенной радостью от встречи с собратом тот почувствовал беспокойство: это было контрольное пожатие Мухаммеда, и, значит, перед ним был тот посвященный, в котором усомнился Карим...

Ибн Инджиль был вконец замотан первыми днями в текке (казарме). На новизну обстановки, полностью непривычной для пяти сотен человек, накладывалась организационная неразбериха впервые создаваемой части, без традиций, без сложившихся хозяйственных связей... Те, кто отдавали распоряжения о создании янычарской орты, продумали многое – но не всё: были, скажем, налажены поставки баранины, запасен рис и даже морковь и чернослив для плова – но не было ни пекарни, ни муки. Место, где выстроили текке, в горном ущелье, близ чистой светлой реки Гёксу, неподалеку от Енишехери, – просто великолепно, но неподалеку было болото, и громадные свирепые комары постоянно гостили в казармах...

Что касается хлеба, то было решено договориться с ближайшей деревней, чтобы оттуда возили лаваш. Вопрос оказался сложнее, чем предполагали, пришлось вести переговоры, но не о самих поставках, против которых возражений не было, а о порядке их оформления. Крестьяне требовали, чтобы сами поставки зачли им в счет налога кара салгун , который они платили в числе прочих текалиф-и шерие , а подвоз хлеба на своих волах учитывали особо, как ресм-и ыргадие . Диздар же текке утверждал, что намного удобнее, чтобы все шло чохом как ресм-и чифт ... Кетхуда орты сгоряча сунулся за разъяснениями в дефтерхане , там его отпасовали в мукабеле калеми , а оттуда завернули, заявив, что прежде нужно договориться с мюльтазимом , взявшим на себя труд платить на условии макту налоги этого мукатаа . Ибн Инджиль, сопровождавший своего командира, осознал, что в налоговых делах он не понимает самого первого слова...

Ибн Инджиль, предпочитавший не сидеть, обсуждая бессилие командиров наладить порядок и ожидая обещанных благ, принял горячее участие в благоустройстве текке, и потому был замотан не менее офицеров орты. Некоторые из них уже заметили энергичного, расторопного и сообразительного янычара и чаще, чем к другим, обращались к нему за помощью. Несмотря на усталость, ибн Инджиль не то что не видел причин отказывать своему десятнику в этой услуге, но обязан был оказать ее своему собрату. Немаловажной услуге – вряд ли можно было найти здесь еще у кого-то и молоток, и подковные гвозди. Ибн Инджиль уже «отвоевал» угол на нарах в казарме; под ними стоял его сундучок, а в нем, в числе прочих «сокровищ», – инструменты.

День был настолько насыщен занятиями, разводами и построениями, что свободная минута у обоих появилась лишь вечером, когда в небе уже сияли звезды. В конюшню ибн Инджиль шел с мыслью убедить Кара-заде в необходимости организации при текке небольшой кузницы. Она могла бы обслуживать не только внутренние нужды орты, но и ближайшие деревни, в которых, как ему уже точно было известно, кузницы отсутствовали.

Янычары – пехотное войско, лошади были не у каждого офицера, и оттого конюшня, дверь которой отчаянно скрипнула, была невелика и пуста. Кара-заде уже ждал его, сидя в углу на душистом ворохе сена. Смоляной факел, который он принес и закрепил на стене, бросал колеблющиеся блики на стены, станки и переступавших в них лошадей. Пахло свежим сеном – им был завален угол сарая – и конскими яблоками.

– Который? – коротко и просто спросил ибн Инджиль, имея в виду – который из жеребцов. Внятного ответа, однако, он не услышал.

– Иди сюда, ибн Инджиль! Вот наргиле, я приготовил его еще днем; садись рядом, покурим, поговорим... Есть и вино – цвета журавлиной крови, с гвоздикой и мускатом! Разве не о чем поговорить двум умным людям, заброшенным в пустыню холодного, бессердечного мира... Нехорошо в нем поодиночке. Один пропадет, а двое выберутся. Стать спина к спине – и тогда ото всех отбиться можно... Как прекрасно сказал Омар Хайям:

– Но жеребец? – спросил Абдаллах.

– Жеребец? – десятник досадливо встал, подошел. – Вот он...

Здесь, в темноте, Абдаллах ничего не видел и нагнулся, чтобы пощупать подкову. Она была на месте, сидела не шевелясь, как влитая... Абдаллах не успел еще удивиться, как почувствовал, что руки Кара-заде обнимают его, пробираясь куда-то к животу...