— Успеете, — многозначительно пообещал таможенник, вызывая по телефону старшего смены. — Тут у нас инцидент с картинами. Товарищ везет три холста пятнадцатого века. Говорит, копии. Надо бы удостоверить.

Старший смены появился через несколько минут. Три холста пятнадцатого века — это вам не шутки. Следом за ним брел невысокий лысый очкарик в штатском.

— Добрый вечер, — козырнул старший и невнятно представился. — Будьте добры, покажите нам копии, заявленные в декларации.

— Конечно, пожалуйста.

Парень открыл кейс и достал три полотна. Разложил на столе. Старший зло взглянул на вызвавшего их таможенника. Все три полотна представляли собой замечательные копии, но без явных признаков старения и с незаконченными краями.

Штатский вздохнул.

— Я же говорил. Копии. Причем явные. Вы думаете, кто-то повезет такие ценные полотна через таможню в чемодане? — Он поправил очки, наклонился, вгляделся в картины попристальнее. — Хорошая техника, молодой человек. У вас большое будущее. — Он с уважением пожал парню руку. — Учились у Арашина? В МГАХИ?

— Да, — подтвердил парень. — В девяносто втором закончил.

— Сразу видно школу, — похвалил штатский. — Вот человек, сколько талантов выпестовал! — Извините, — попросил парень. — Вы не могли бы пометить в сопроводительных документах, что это копии? Обратно ведь полечу, снова придется объяснять.

— Конечно. — Штатский сделал соответствующую пометку в декларации. — Приятного пути. И передавайте наилучшие пожелания профессору.

— Хорошо, конечно.

Вадим убрал копии в кейс, защелкнул замки, вернулся к стойке. Таможенник поставил необходимые печати, кивнул:

— Всего доброго. Извините за накладочку.

— Да ничего. Все в порядке.

Вадим спрятал документы в карман и направился к накопителю.

Первая часть аукциона мало кого интересовала. Выставлялись безделицы, «новоделы», рассчитанные исключительно на «новых русских». Настоящих коллекционеров подобные работы не интересуют. Собственно, и торговались только «новые», поражая собственной крутизной самих себя и своих подруг. Поэтому в зале царила легкая скука. И лишь под конец, когда девушка-помощница вынесла на столик три миниатюрных полотна голландцев, зал вздрогнул и как-то разом напрягся. Смолк благодушный треп. Коллекционеры-друзья мгновенно превратились в соперников.

— Выставляются три работы голландских мастеров… — начал зачитывать ведущий, старательно проговаривая каждую фразу.

Пепел с любопытством озирался. Коллекционеры заволновались, тянули шеи.

— Экспертное заключение прилагается. Без права вывоза за пределы Российской Федерации.

У дверей возник шум. Все начали оборачиваться.

— У меня был депозит! — орал кто-то в дверях, сдерживаемый парой дюжих охранников. — Его украли! Его украли! Эта потаскуха из банка может подтвердить! Я требую… пустите меня…

Пепел усмехнулся. Савинков. Урок на будущее. Хочешь сделать ближнему гадость? Сделай. Но тихо. Чтобы он не знал, кто эту самую гадость подстроил. А кавалерийский нахрап — признак ограниченности и недальновидности. Вот так, родной. Сиди теперь в каюте, отдыхай.

Петю вытолкали из зала, закрыли дверь.

— В торгах имеет право принять участие только ложа «А». — Ведущий очертил круг «избранных». Тех, кто пришел с депозитами. — Начальная цена за комплект… — Ложа «А» отчаянно выдохнула. «Комплект». Как печенье в коробке. — Два миллиона долларов. Кто больше?

— Три! — подал голос кто-то из задних рядов.

У «новых» от таких цифр глаза полезли на лоб. Вот где крутость-то!

— Четыре.

Настоящие знатоки понимали, что цена полотен около пяти миллионов, посему торговаться тысячами и даже сотнями тысяч пока не имело смысла.

— Четыре пятьсот.

Пепел обернулся. Ага, прорезался Козельцев.

— Шестьсот!

— Четыре семьсот!

— Семьсот пятьдесят.

Остальная часть зала повернула головы. За прыжками цен следили, как за полетом мяча на финальном матче Уимблдона.

— Четыре восемьсот.

— Восемьсот пятьдесят.

— Пять! — Снова Козельцев.

Умница, порадовался Пепел. Это был единственный момент, когда он всей душой, абсолютно искренне болел за Владимира Андреевича. Давай дави их.

— Пять сто!

— Пять сто пятьдесят!

— Двести!

— Триста!

— Триста двадцать!

Так, перешли на десятки.

— Пять пятьсот, — и опять Козельцев.

Спокойный, хладнокровный, как игрок в покер. Зал притих.