Григорьев подумал, что, если на свете есть родители, относящиеся к своим собственным детям с той же любовью и трепетом, с каким Савинков относится к полотнам, то это самые лучшие родители. Заведи Петр Андреевич детей и встань перед ним дилемма: отдать на закланье собственного ребенка или одну из картин, можно не сомневаться, Савинков выбрал бы первое.

— Она… — прошептал горбун, нежно проводя ладонью по полотну.

Савинков обладал уникальной способностью в девяноста девяти случаях из ста после самого поверхностного осмотра верно определять, что перед ним — подлинник или отлично сработанный «новодел». Именно поэтому Григорьев и обратился к нему. Волков бы, конечно, потребовал привести эксперта. И лучше, если не одного. А там бы поползли слухи. Через неделю вся страна знала бы, у кого в данный момент находится украденный шедевр. Оперативники — не дураки, время зря терять не стали бы. Савинков же будет молчать как рыба. Хотя бы потому, что слишком любит картины.

— Точно, она, — повторил горбун, любуясь полотном.

— Как насчет голландцев? — напомнил Григорьев.

— Сейчас.

Савинков осторожно поднял «Данаю» и скрылся за дверью кабинета. Вернулся он через несколько минут, прижимая к груди три специальных футляра.

— Держи… — Горбун с явным сожалением наблюдал за тем, как Григорьев убирает футляры в пакеты. — Когда вернешь, говоришь? — морщась, словно от зубной боли, уточнил он.

— Через десять дней, — ответил Алексей Алексеевич. — Может быть, раньше. Смотря как дело пойдет.

— А зачем тебе голландцы?

— А зачем тебе это знать? — срубил вопрос на лету Григорьев. Он достал из кармана плотный пакет, перетянутый резинкой. — Держи. Это плата за «прокат».

Горбун развернул сверток, достал из него плотную стопку баксов, пересчитал, проверил купюры на свет.

— Петя, ну что ты творишь? — укоризненно покачал головой Алексей Алексеевич. — Мы же не в обменке. И я не кидала какой-нибудь. Ты меня знаешь.

— Знаю, — согласился горбун, пряча доллары в карман халата. — Но во всем важен порядок. Если порядка нет, то и дела нет.

— Все нормально? — спросил Григорьев.

— Да, все нормально.

— Хорошо. Слушай, если появятся полотна, которые ты себе не захочешь взять, — звони. Есть один серьезный человек. Платит налом, без звука.

— Я его знаю? — тут же встрепенулся горбун.

— Вряд ли. Он только начал. Но денег — куры не клюют.

— Ты за него ручаешься?

— Само собой. Как за себя.

— Хорошо. Буду иметь в виду. Насчет «Данаи» подумай. — Савинков приплясывал вокруг Алексея Алексеевича. — Подумай. Деньги я достану, не проблема.

— Через десять дней, — повторил Григорьев и направился в прихожую.

Здесь он неторопливо обулся и вышел на лестницу. Ему предстояло посетить еще одно место. Имелся у него на примете один знакомый художник, занимающийся изготовлением копий известных полотен. В свое время Алексей Алексеевич помог ему счастливо избежать длительного срока за мошенничество, и теперь художник считал себя обязанным.

Проблема заключалась в том, что работу надо было сделать очень быстро. В фантастически короткие сроки. Григорьев объяснил, что именно он хочет получить. Это было позавчера вечером. Работа же должна была быть готова к послезавтра. Конечно, можно было бы заказать копии «про запас», но требовались конкретные полотна, что осложняло дело.

Алексей Алексеевич вышел из подъезда, забрался за руль «восьмерки» и поехал на проспект Мира.

Теперь он чувствовал себя спокойно. «Даная» попала в надежные руки. Лучше, чем у Савинкова, ей не будет нигде, даже в родном музее.

Катя проснулась в восемь утра. Настроение было отвратительное. Утром вчерашнее происшествие выглядело несколько иначе, чем вечером. И ее разговор с Димой и последующая ссора с Антоном вдруг показались карикатурно-глупыми. Зачем ей это было нужно? Между ней и Димой — пропасть. Пропасть непреодолимая. Какие тут могут быть отношения? Бред собачий. Наверное, ей бы следовало отказаться и от сегодняшней поездки, но это было бы некрасиво по отношению к дочери. Да и к Диме тоже. Единственное, на что надеялась Катя, так это на то, что пробы получатся неудачными и история с киносъемкой закончится сама собой.

Катя приняла душ, почистила зубы, достала из холодильника йогурт для Настены, сделала пару бутербродов с сыром, налила молока и пошла будить дочь.

Настену даже не пришлось уговаривать вставать, что было в общем-то делом для выходных вполне обычным. Вскочила, побежала в ванную.

— А во сколько дядя Дима за нами заедет? — промычала оттуда невнятно, начищая зубы.

— В девять, — ответила Катя.

— А почему ты меня так поздно разбудила? — возмутилась Настена. — Я же не успею!

— Успеешь, если поторопишься. — Катя поставила чайник.

— За полчаса, да? — Судя по тону, Настена обиделась всерьез. — Ты-то, наверное, в семь встала.

— В восемь, — поправила Катя. — И нечего капризничать с утра пораньше. Иди завтракать. Ты все успеешь.

— А что мне надеть?

— Надень синюю юбку и блузку.

— Блузку? Да ты что, ма… Она же короткая. И юбка к ней не подходит.

— Что-то ты раньше об этом не говорила.