Катя поднялась по короткому пандусу на декорацию, вышла на середину площадки, взяла Настену за руку.

— Извините, Миша, — попросила она. — Но давайте закончим все это.

В павильоне повисла абсолютная тишина. Настолько глубокая, что было слышно даже, как где-то на колосниках поскрипывает трос.

— Дима умер, — сказала Катя и посмотрела на вытянувшееся лицо дочери. — Пойдем, Настюш. Нам еще до дома добираться.

Они направились к выходу из павильона. Вся группа смотрела им вслед.

На проходной они столкнулись с Северьяном Януарьевичем. Директор казался жизнерадостным и возбужденным.

— О! Екатерина Михайловна, рад вас видеть! — воскликнул он и всплеснул руками. — На ловца, как говорится, и зверь бежит! У Насти в школе я договорился. Вы бы видели лицо вашей директрисы. — Северьян Януарьевич засмеялся довольно. — Это песня была, а не лицо. Талантище. Захочешь — и то так не сыграешь.

— Северьян Януарьевич… — сказала Катя, но тот не слушал, упивался собственным подвигом.

— С вашим начальством, честно скажу, было куда сложнее совладать, но и тут все уладилось. Они вам дают месячный отпуск за свой счет. По поводу денег можете не беспокоиться. Настюшин гонорар с лихвой все перекроет. Но начальник у вас, доложу я вам…

— Северьян Януарьевич, — терпеливо повторила Катя, — Дима ничего не сможет мне оплатить. Он умер.

— Я и говорю… — До директора вдруг дошел смысл сказанного. С округлых щек его медленно сполз румянец. — Как умер? Почему?

— Утром. Два пулевых ранения в спину.

Северьян Януарьевич сунул руку под пиджак, механически помассировал грудь, спросил:

— Валидольчика нет у вас случайно? — Катя покачала головой. — А нитроглицеринчика? Тоже нет? Жаль. И кто его?.. Уже выяснили?

— Пока нет, — ответила Катя. — Только версии. Слишком мало времени прошло.

— Ну да, — кивнул директор. — Ну да. Я понимаю. Вы куда сейчас?

— Домой, — ответила Катя.

— Давайте я вас отвезу.

— Спасибо, мы своим ходом.

Северьян Януарьевич посмотрел на нее, хмыкнул:

— Нет. Диме бы это не понравилось. Привезли — отвезли, как положено. Пойдемте, моя машина на стоянке. Не «БМВ», конечно, но куда лучше, чем автобус или электричка. Пойдемте. — Тон его стал почти дружеским.

— Хорошо.

От основного корпуса по главной аллее они направились к проходной. Настя шла молча, держа Катю за руку. И только у самой стоянки спросила:

— Теперь кино не будут снимать, да?

— Я не знаю, Настюш, — пожала плечами Катя. — Наверное, нет.

— Что значит «не будут»? — возмутился Северьян Януарьевич. — Обязательно будут. А как же? Теперь, очевидно, место Димы займет Вадим. Я попробую с ним договориться. В крайнем случае обращусь к отцу Дмитрия Вячеславовича. Ходят слухи, это очень влиятельный человек.

— Так и есть, — подтвердила Катя.

— В таком случае он просто обязан доделать картины, начатые сыном. Хотя бы как память.

Они остановились у «Волги» директора. Северьян Януарьевич предупредительно распахнул заднюю дверцу.

— Садитесь.

Настя забралась на сиденье первой. Катя на секунду замешкалась.

— Как память, — сказала она тихо, чтобы не слышала дочь, — Димин отец разыщет убийц. Думаю, им не поздоровится.

— А чем занимается Димин папа?

— Он… бизнесмен. Очень крутой.

— Ага. — Северьян Януарьевич понял Катю совершенно правильно. Кивнул. — Кто бы мог подумать. Папа — бизнесмен, а сын — такой умный, интеллигентный юноша. Ну да родителей не выбирают.

Катя села на переднее сиденье и только сейчас сообразила, что сценарий так и остался у нее в руках. Впрочем, в данный момент читать она все равно не смогла бы.

Козельцев приехал на вокзал за пять минут до назначенной встречи. Он топтался вдоль здания вокзала, ожидая приятеля Пети Савинкова, который должен был привезти деньги.

— Мужик, это ты — Козельцев? — спросил сзади не слишком трезвый голос.

Владимир Андреевич обернулся. За его спиной топтался «синюшного» вида мужичок, одетый так же, как и большинство вокзальных приживальцев. Пальтишко замызганное, не по сезону, хотя по ночам уже становилось прохладно. Шляпа войлочная, старая. В ней, наверное, еще та блоха жила, что «не умела по-русски, а только по-аглицки изъяснялась». Щетина на мужичонке пятисуточная. На ногах бахилы — «смерть врагу». В руке цветастая тряпичная сумка.