Она сделала паузу, чтобы еще раз одарить всех ослепительной улыбкой.

— «Атомик масс» получит право на первое в своей жизни выступление на стадионе, а поклонники, которые придут на концерт, станут обладателями талонов на скидку при покупке альбома…

— Могу я верить своим ушам? — спросил Оберман с наигранным отвращением, когда автомобиль соскользнул с экрана, открыв огромную афишу с надписью: «Век «Атомик» начинается второго ноября». — Не может быть, чтобы ты вот это устроила.

— А почему нет? — дерзко спросила директор.

— Да потому, что это точная копия того, что Бернстайн и Менсх сделали при запуске «Металлики».

— Ну и что? — спросила Барбара. — Я, например, уверена — надо учиться у мастеров.

— Слушай, Линкольн, — начал Оберман, совершенно побледневший. — Ты…

— Не волнуйся, Джош, я спросила разрешения, — успокоила Ровена.

Старик явно расслабился.

— Менсх заявил, что если я хочу оказаться настолько неоригинальной, то ему плевать.

— «Металлика» продала двадцать триллионов экземпляров не потому, что появилась на Мэдисон-Сквер-Гарденз, — сообщила Барбара. — Они продали двадцать триллионов, потому что сделали феноменальный альбом.

— Совершенно верно, — хором произнесли Джош и Ровена.

— У нас уже два миллиона, Джош, — сказала Ровена. — И в запасе много торговых точек по стране. С альбомом работают два агента, идет реклама в печати, на радио и телевидении, расходы на маркетинг огромные. Мы задумали программу именно такого масштаба…

— Хорошо, хорошо, — поднял руки Оберман. — Делайте что хотите.

— Этот альбом продаст сам себя, — настаивала Барбара.

— Прекрасно. Тогда я вычеркиваю расходы на маркетинг, — ухмыльнулась Ровена, хитро посмотрев на Барбару.

У Ровены был список международных телевизионных станций, радиостанций, привлеченных к рекламе «Хит-стрит», она отправила его по факсу компаньонам «Мьюзика» в других странах. Список состоял из четырех страниц, это без американских. Она сняла копию и послала Майклу. Он ей сразу же позвонил.

— Я горжусь тобой, ты действительно здорово поработала, Ровена.

— Спасибо, — ответила девушка, тая от удовольствия.

— Я вполне искренне, — настаивал Кребс. — Я не знаю работника лучше.

— Без тебя так бы не получилось.

— Получилось бы, может, список оказался бы чуть меньше.

Повисло молчание.

— Я хочу быть с тобой, — ласково сказал Кребс. — Могу я приехать завтра?

— О да, — только и ответила Ровена.

Она уставилась на телефон, обмирая от счастья. Ради вот таких редких моментов нежности и любви она готова была умереть. Она так сильно его любит, так страстно, хотя понимает — взаимности нет, и Кребс никогда не притворялся. Ей надо уйти от него, но одному Богу известно, как это трудно. Она ведь пробовала.

Первый раз крупная стычка случилась из-за того, что Ровена — понимая, Кребс не любит ее, — считала, что он хотя бы уважает ее желания. Они были вместе в Дублине, слушали новую группу, а после пылкого занятия любовью Майкл заговорил о своей жене. Ровена восприняла его бесчувственность и бестактность как удар в живот. И сказала ему.

— Мы поговорим об этом утром.

— Нет, — заявила Ровена, в ее голосе слышалась боль, застрявшая комом в горле. — Я больше не увижусь с тобой.

— Никогда? — спросил Кребс, приподнимаясь в постели на локте.

Боже мой, он что, садист? Ему доставляет удовольствие делать операцию на открытом сердце без анестезии?

— Никогда, — сказала она, и слезы потекли по ее щекам.

— Иди сюда, — сказал Кребс.

Но она убежала, а едва добравшись до своей комнаты, рухнула в кровать. Это мучительно, это ужасно, и хотя он, конечно, обыкновенная сволочь, одна мысль, что она никогда не будет с Майклом снова, стала настоящей мукой. Ей пришлось буквально схватить себя за руки, чтобы удержаться и не позвонить ему: она, мол, передумала. Ровена проплакала три часа, пока не уснула в слезах.

Утром рано встала и выехала из гостиницы. Стюардесса на борту «Аэр Лингус» поинтересовалась, хорошо ли она себя чувствует. Ровена покачала головой — все в порядке, но отказалась от обеда и от напитков. Пять часов лета до дома она думала только о Майкле Кребсе.

Неделю Ровена почти не ела, не спала, каждый день для нее стал настоящим марафонским забегом. С мыслью о Кребсе она просыпалась и с мыслью о нем засыпала. А потом, через три дня, начались сексуальные страдания — жизнь превратилась в кошмар.