Он выпил виски, вздохнул.

— Никто из них не умел пользоваться языком. Никто, кроме Флобера, а он не столь велик. И американцы ничуть не лучше. Этот мудила Драйзер даже не знает значения слов. Говорю тебе, он неграмотный. Чертов абориген. Еще один любитель кирпичей в девятьсот страниц. Никого из этих мудаков сегодня не опубликовали бы, а если б и опубликовали, критики разорвали бы их в клочья. Так нет, они «творили» в то время, когда о конкуренции и не слыхивали. — Вновь вздох. — Мерлин, мы — вымирающее племя, такие писатели, как мы. Найди себе другое занятие, пиши для телевидения, кино. Ты сможешь это сделать, ковыряя пальцем в заднице. — И, утомленный произнесенной тирадой, Озано развалился на диване, который стоял в кабинете: после обеда он любил вздремнуть.

— Отличная идея для статьи в «Эсквайре», — попытался подбодрить я его. — Взять шесть классических романов и разделать их в пух и прах. Как ты делал с современными писателями.

Озано рассмеялся.

— Действительно, это было забавно. Я же полагал, что это шутка, а они все обиделись. И ведь сработало. Меня это подняло, их — опустило. Это же литературная игра, только наши олухи этого не поняли. Сидят себе в своих башнях из слоновой кости, гоняют шкурку и думают, что большего им и не надо.

— Я думаю, проблем со статьей не возникнет. Разве что критики набросятся на тебя, как стая волков.

Озано моя идея заинтересовала. Он поднялся, прошел к столу.

— Какой классический роман ты ненавидишь больше всего?

— «Сайлес Марнер», — без запинки ответил я. — И его все еще изучают в школе.

— Старая лесбиянка Джордж Элиот. [12] Учителя ее любят. Ладно, начнем с нее. Я больше всего ненавижу «Анну Каренину». Толстой будет получше Элиот. На Элиот всем давно насрать, зато какой поднимется вой, если я врежу по Толстому.

— Диккенс? — предложил я.

— Обязательно, — кивнул Озано. — Но только не «Дэвид Копперфильд». Должен признать, эта книга мне нравится. Он очень забавный парень, этот Диккенс. Но я смогу прижать его на сексе. Вот где он показал себя первостатейным лицемером. И он написал много дерьма. Просто тонны.

Мы продолжили список. Пропустили Флобера и Джейн Остин. А когда я предложил «Юного Вертера» Гете, Озано аж захлопал в ладоши.

— Самая нелепая книга из всех когда-либо написанных. Я сделаю из нее немецкую рубленую котлету.

Наконец весь список лег на бумагу:

— Нужна еще одна книга, чтобы округлить до десяти, — заметил Озано.

— Шекспир, — предложил я.

Озано покачал головой.

— Шекспира я все еще люблю. Вот что интересно: он писал ради денег. Писал быстро, происходил из низов, однако никто не мог его тронуть. И он плевать хотел, достоверно то, что он пишет, или нет, лишь бы все было красиво и трогательно. Нет, он действительно великий. Пусть я всегда ненавидел насквозь фальшивого гребаного Макдуфа или этого слабоумного Отелло.

— Но тебе нужна еще одна книга, — напомнил я.

— Да. — Тут Озано просиял: — Ну, конечно, Достоевский. Вот кто мне нужен. Как насчет «Братьев Карамазовых»?

— Желаю удачи.

— Набоков думает, что он дерьмо.

— Удачи и ему.

Мы застряли, и Озано решил, что хватит и девяти. Решил выделиться и в этом — разбирать девятку, а не обычную десятку. Мне же осталось только гадать, почему мы не смогли подобрать достойного десятого кандидата.

Статью он написал той же ночью и опубликовал два месяца спустя. Блестящую статью. Не раз и не два упомянул в ней и свой еще не завершенный роман, в котором не будет недостатков, свойственных классике, и который ее и заменит. Статья вызвала жуткую шумиху. Критики всей страны набросились на Озано и честили его роман, которого никто и в глаза не видел. Чего, собственно, он и добивался. Озано был первостатейным мошенником. Калли мог бы им гордиться. И я решил обязательно их познакомить.

За шесть месяцев я стал правой рукой Озано. Я прочитывал множество книг и делал на них пометки, чтобы Озано знал, какие отдавать рецензентам, работающим с нами по договорам. Наши кабинеты напоминали океан книг. Мы утопали в книгах, спотыкались о книги, книги громоздились на столах и стульях. Они походили на орды муравьев и червей, копошащихся на трупе. Я всегда любил книги, боготворил их, но теперь начал понимать пренебрежение, даже презрение к ним рецензентов и критиков: они служили лакеями у господ.