— У меня дела с князем, — шепнул ему Амфилохие, — приходи под вечер, когда зажгут свечи.

— Хорошо, я приду, — ответил Ждер, с трудом проглотив комок, подступивший к горлу.

Выйдя из часовни через тесный притвор, Ионуц вначале очутился в комнате дворцовых отроков, потом по черному ходу спустился на задний двор. Там его уже поджидал Георге Татару. Кругом суетились слуги, отовсюду спешили наемные воины и всадники, прибывающие с вестями из разных концов страны. Из строений, где размещались немцы, доносился гул голосов и шум; там, сняв с себя пояса и оружие, солдаты готовились к ужину. По тесным палаточным улочкам волы тянули арбы с большими бочками. Водовозы наполняли водою кадки, стоявшие на перекрестках. Много ратников толпилось внизу, в долине, возле родников, где были врыты в землю кадки; там они смывали с себя пот и пыль. В этот час на Торговой улице было тише, сами купцы сидели на скамейках возле опущенных на подпоры ставен, которые днем служили прилавками, а в ночное время наглухо закрывали окна.

— Ты нашел ночлег, Ботезату? — спросил Ионуц.

— Уже нигде нет места, хозяин, — ответил слуга. — Но пока ты был в часовне, ко мне подошел причетник и спросил, твои ли я человек. Я ответил. Тогда он сказал, что по приказу отца архимандрита он должен отвести меня в дворцовые комнаты, потом указал, куда поставить коней. Твоя милость будет спать в келье причетника, я — на дворе у порога, а причетник на сеновале. Я отвел коней на место, снял с них сбрую, убрал все в келью; причетник дал мне ключ, и я вернулся, чтобы дождаться тебя. Пока я ждал, гляжу, ко мне с опаской подходит кривой старик и спрашивает, не я ли слуга конюшего Ионуца. «Я слуга конюшего Ионуца, — отвечаю я. — А тебе что надобно делить с моим хозяином?» — «Да нет, надо бы кое о чем потолковать с его милостью».

— Делить? Так ты ему и сказал, Ботезату? С каких пор ты научился шутить? Ну уж теперь непременно небо разверзнется либо случится землетрясение.

— Я и в самом деле так ему ответил, господин. Ну, как мог осмелиться какой-то бродяга даже подумать, что твоя милость захочет говорить с ним? К тому же мне показалось, что он был выпивши.

— Выпивши? А может, он просто так бестолково говорит?

— Нет, говорил он толково, да все кружил около меня и все допытывался. Похоже, что из бродяг с Украины. Сдается мне, будто я его уже где-то видел.

— Видел? А нет ли у него на одном глазу черной повязки? Не украинский ли у него говор? Не показалось ли тебе, что он изнурен и худ? И расспрашивает обо мне так, словно давно меня знает? Ты не припоминаешь, Ботезату, кто он такой?

— Погоди, погоди… Кажется, начинаю припоминать! С этим человеком мы как-то раз встретились ночью…

— Тогда вспомни его имя.

— Вот этого не могу. Да он сам придет к твоей милости и назовет себя.

Задумчиво улыбнувшись, Ионуц подкрутил ус и последовал за слугою. Он уже слышал, что конокрады, с которыми ему пришлось столкнуться лет пять-шесть тому назад, а потом сразиться с ними на большой дороге, теперь объявились в господаревом стане. Он знал от этих степных бродяг, что они жаждут перейти на службу к христианскому повелителю. «Всю жизнь мы грешили, а теперь настало время примириться с богом».

А сказал эти слова кривой старик, который был товарищем атамана Гоголи Селезня. Где же отдал богу душу гайдамак Гоголя? То был богатырь, у коего могла быть совсем иная судьба.

Кто-то поджидал Ионуца возле кельи причетника. Вскинув глаза, Ждер сразу же узнал старика. По опрятной одежде он походил на слугу из состоятельного дома. На нем были кожаные сапоги, пояс с кинжалом и шапка с ястребиным пером. Но был он очень худ, изможден и казался больным. А может быть, он выпил лишнего, как предположил Георге Ботезату. Он стоял, насторожась, по-видимому, готовый сразу же отскочить в случае угрозы.

— Как живешь, дед Илья? Что ты здесь делаешь?

С божьего соизволения, конюший Ионуц, собираюсь дожить здесь остаток дней своих. Из всех, кого ты знал, только я один и остался в живых. Дышит еще и наш атаман Гоголя, но дни бедняги сочтены.

— Как? Что такое? Рассказывай. Хотел бы я знать, что случилось с этим лихим молодцом. Какой конец его ожидает? Повесят или голову отсекут?

— Еще неизвестно, — смиренно ответил украинец. — Если дозволишь мне зайти в твою келью, я поведаю обо всем, о чем ты пожелаешь узнать.

Ионуц пристально посмотрел на старика; тень смерти уже легла на его лицо. Не столько из жалости, сколько из желания узнать, что же произошло, он приказал Ботезату открыть дверь кельи и впустить туда скитальца.

Это была тесная комнатушка, накаленная летним зноем, как печь. Стояли в ней скамья и стол, в углу висел суконный кафтан, напоминавший удавленника, в отчаянии наложившего на себя руки.

— Ботезату, оставь дверь открытой, — сказал Ионуц. — Карауль у двери, но не прислушивайся к тому, о чем у нас пойдет речь. А ежели что и услышишь, то забудь до поры до времени. Коли прикажу, должен будешь и вспомнить.

Старец Илья Алапин взирал на конюшего с удивлением, слыша такие слова.

— Твоя милость, — вздохнул он, — нельзя ли остаться нам вдвоем? То, о чем я расскажу тебе, — большая тайна, опасная для моей жизни. Могу даже сказать, что она может стать опасной и для других, будь то боярин или простолюдин. Было бы лучше, если бы никто, кроме тебя, не слышал этого.

Ждер улыбнулся:

— Дед Илья, Георге Ботезату не простой наймит, а верный слуга. Он не из тех, кто бродит по свету, добывая себе добро саблей, служа тому, кто больше заплатит. Георге Ботезату остался навсегда в доме моего родителя, он не отступник. Для меня он родной — как отец, мать и брат. Пусть он остается на своем месте, чтобы в случае чего защитить меня, упаси нас бог от коварства гайдамаков.