Всякий раз, когда с Ионуцем Ждером ничего не приключалось на дорогах, по которым он странствовал, он с сожалением думал о том, что ему не о чем будет рассказывать Штефану-водэ и архимандриту Амфилохие.

На одном из привалов он спросил Георге Ботезату:

— Что скажешь, Ботезату?

— Ничего не скажу, господин.

— Не кажется ли тебе, что мы словно на прогулке? Деньги, слава богу, у нас есть, их дал нам отец Амфилохие; заезжих дворов на больших дорогах тоже достаточно, оружия на виду не носим, дабы не дразнить людей; прикажет нам господарский служитель остановиться, мы остановимся, прикажет спешиться, мы спешиваемся; прикажет предъявить грамоту, мы ее показываем; взглянет он на грамоту и на нас и видит, что мы вроде как торговцы, одеты небогато, но и не бедно; у нас есть на чем полежать у костра, есть что набросить на себя в случае дождя: «Ладно, можете дальше ехать! А в какую сторону путь держите?» — «Держим путь к Дунаю». — «Торговать едете?» — «Да, как и сказано в нашей грамоте, — мы ведь ее тебе показали, честной господарский служитель, и вольны мы избрать любой путь». — «Ладно, езжайте».

Ботезату молча слушал, пережевывая хлеб с брынзой.

— Ну, что ты на это скажешь? — продолжает задумчиво Ждер. — Ты скажешь, что в ответ на слова господарского служителя: «А в какую сторону вы путь держите?» — я должен бы приветливо спросить, где и когда мы с ним вместе свиней пасли? Но дело в том, что нам велено в дороге подчиняться. И мы тихо и мирно следуем туда, куда нам велено. Как вижу я, люди не злы и отпускают нас с богом. Ты скажешь: ежели мы их не задеваем, то и они нас не обижают. Ты прав.

Ботезату одобрительно что-то пробормотал.

Ионуц поднялся, подошел к своему гнедому, осмотрел его, подтянул подпругу. Затем опять обратился к Георге Татару:

— А если они вздумают задеть нас? Что, если им понравятся наши кони и они набросятся на нас? Или заподозрят, что у нас есть деньги, — ведь мы странствуем как честные торговцы. Ты скажешь: коли до сих пор никто не напал, то и дальше не нападет. В стране спокойно. Проезжая по большой дороге, мы с тобой видели, что кое-каких разбойников вздернули на виселицы в Бырладской пыркэлабии. Во владениях пресветлого князя Штефана порядочные люди живут в покое, а ворам не идут впрок их разбойные дела. Правильно, Ботезату?

Татарин снова что-то пробормотал.

— Спрашиваю я теперь тебя, Ботезату, что будет, когда мы переправимся через Дунай в царство султана Мехмета? Там также к нам будет благоволить судьба? Его преосвященство отец Амфилохие говорил мне, что там в каждом городе правит кади [62] . Ежели с кем-либо у нас возникнет спор, мы не должны лезть в драку, как это в обычае у молдаван. Нет, мы направимся прямо к судье, поклонимся ему и скажем, что вот, мол, так и так… Разговаривать будем учтиво, ибо мы — гяуры; положим две свечи на коврик, на котором он сидит по-турецки, поджав под себя ноги. Для чего мы положим на коврик две свечи? Ты скажешь: для того, мол, чтобы кади мог яснее увидеть нашу правоту. А я скажу иначе: он скорее поверит в нашу правоту, ежели на этих свечах повар приготовит ему яичницу или пахлаву. И коли поверит кади в нашу правоту, то возгласит: «Аферим!» [63] и отпустит нас с миром. Ты скажешь, Ботезату, что наши супротивники тоже принесут ему две свечи. Отвечу тебе, что так оно и случится, и судья их тоже отпустит с миром. Такова справедливость в турецком царстве; и супротивники наши не осмелятся возвратиться к кади, ибо если они возвратятся, то будет им плохо. Ты, пожалуй, скажешь, Ботезату; а что, если супротивником будет измаильтянин? Что тогда делать? По правде говоря, на этот вопрос я не могу ответить, я еще должен подумать.

Ботезату прожевал кусок и поднял голову.

Коли нашим противником будет турок, — проговорил он, — мы оглядимся вокруг, и, ежели поблизости не будет других турок, мы смекнем, как с ним расправиться.

«Я всегда был уверен, — подумал Ждер, — что мой слуга — муж разумный».

Ежели ничего не случится ни сегодня, ни завтра, ни через неделю, стало быть, служба эта — наилучшая из всех, какие довелось исполнять Ионуцу Ждеру. На подобной службе он находится как бы под крылышком святого отца Амфилохие и хранит в памяти все его наставления. Однако же государь Штефан ведет войны и Ждер должен служить ему саблей.

— Ну, что же делать, — вздыхая, сказал он татарину, — раз так надо, обойдемся и без сабли.

— Что ж, хороша служба, — откликнулся Ботезату, — мне другой и не надобно.

— Значит, я прав, Георге, ты человек понятливый.

— Да. Мне другой службы и не нужно. Отдыхать я отдыхаю, ем до отвала, так что в живот можно бить, как в барабан. Вот я и решил, что ежели мы идем на край света, в далекие монастыри, чтобы стать монахами, то мне уж ни к чему нож, спрятанный за голенище. Когда дойдем до Дуная, брошу его в реку.

— Послушай, Георге, быть чересчур понятливым тоже нехорошо.

Татарин улыбнулся:

— Ты прав, конюший Ионуц.

— Я не хотел бы, — продолжал конюший, — снова стать беспомощным малышом, каким я был в доме старосты Кэлимана, когда у меня гуси клевали хлеб из-за пазухи.

Поговорив таким образом на привале у колодца, хозяин и слуга снова вскочили на коней и поехали но Галацкому шляху. Увидев, что солнце в золотой дымке опускается над долиной Серета, Ждер посмотрел на запад, где были горы, на юг, где лежало море, и пришел к выводу, что погода будет хорошей. Он помнил наставления отца Амфилохие о том, что привалы лучше делать в уединенных местах, нежели в корчмах, а потому свернул к приречным лугам, разыскивая для коней некошеную траву.

Спустившись по песчаному откосу холма, они вышли к высокому берегу Серета и, миновав излучину, очутились под сенью старых тополей, за которыми виднелась лужайка. Они проехали под тополями и остановились на этой лужайке.

Расседлав лошадей, сняли с них вьюки с поклажей и седла. Потом, стреножив скакунов, отпустили их пастись. Седла и вьюки расположили так, что между ними образовалось место для очага, принесли туда камни и хворосту для костра. Сухая трава нашлась, огниво и тоненькие ниточки трута взяты были с собою. В один миг татарин высек искру, всунул зажженный трут в пучок сухой травы, подул, и огонь вспыхнул. Кони, перестав щипать траву, повернули головы. Татарин стал внимательно наблюдать за ними. Лошади повернули головы не для того, чтобы посмотреть на огонь, а, должно быть, что-то услышали или почуяли.