— Отцовские! — прошептала Ганка, увидев белую отметину на лбу кобылы, и, уже не дожидаясь, пошла вперед.

Она не ошиблась: это возвращался с суда Борына с Витеком и Амброжием. Сани ехали медленно, трудно было перебираться через сугробы, и в некоторых местах приходилось даже седокам вылезать и вести лошадей под уздцы. Видимо, и Борына и Амброжий были сильно под хмельком — они громко разговаривали и хохотали, а Амброжий, по своему обыкновению, часто запевал, не обращая внимания на вьюгу.

Ганка отошла в сторону и надвинула платок до самых глаз, но, несмотря на это, Борына, проезжая мимо, сразу ее узнал и стегнул лошадей, чтобы поскорее проехать и дать ей дорогу. Лошади рванулись с места и сразу уткнулись в новый сугроб. Борына придержал их, обернулся и, когда Ганка поравнялась с санями, сказал:

— Свали хворост в сани и садись, подвезу.

Она так привыкла ему повиноваться, что без колебаний сделала, как он велел.

— Былицу Бартек подобрал, — он сидел под деревом и плакал. Они за нами едут.

Ганка ничего не ответила. Она сидела, сгорбившись на переднем сиденье, уныло глядя в мутную мглу ночи. От усталости ее всю трясло, и она не могла еще собрать мыслей, а старик долго и внимательно присматривался к ней. Она так исхудала, что больно было видеть это изможденное, посиневшее, обмороженное лицо; глаза у нее опухли от слез, губы были скорбно сжаты. Дрожа от холода, она тщетно куталась в рваный платок.

— Ты должна беречь себя, в твоем положении заболеть недолго…

— А кто же за меня все сделает? — отозвалась она тихо.

— В этакую погоду идти в лес!

— Дрова все вышли, не на чем было сготовить…

— Ребятишки здоровы?

— Петрусь хворал недели две, да уже теперь так поправился, что ел бы за двоих.

Выйдя из своего оцепенения, она отвечала ему смело и, сдвинув назад платок, закрывавший лицо, смотрела свекру прямо в глаза без прежней боязливой покорности. А он все заговаривал с ней, все расспрашивал, поражаясь происшедшей в ней перемене: он не узнавал прежней Ганки. Каким-то странным холодным спокойствием веяло от нее, в сжатых губах выражалась каменная, непреклонная воля… Она уже не трепетала перед ним, как бывало, говорила с ним совсем, как с равным, как с чужим человеком, и ни единой жалобы не вырвалось у нее. Отвечала на вопросы прямо, толково, суровым голосом много перестрадавшего человека, окаменевшего от тайных мук, и только в исплаканных голубых глазах тлел огонь сильно чувствующей души.

— Переменилась ты, как я погляжу!

— Горе может перековать человека скорее, чем кузнец — железо.

Борыну смутил ее ответ и, не найдя, что сказать, он повернулся к Амброжию и заговорил с ним о тяжбе с помещиком, которую он, несмотря на заверения войта, проиграл и еще должен был уплатить судебные издержки.

— Ничего, рано или поздно я верну свое! — сказал он со спокойной уверенностью.

— Трудно это будет. У помещиков руки длинные, всюду достанут. Он себе заступников найдет!..

— И на заступников этих управа найдется! Всего можно добиться, если иметь терпение и выждать до поры до времени.

— Это верно… Ох, и холодище! Не мешало бы в корчму заехать погреться!

— Заедем. Где наше не пропадало! Да вот еще что скажу я тебе: только железо надо ковать, пока горячо. А человек, если хочет чего-нибудь добиться, должен счастье свое ковать не сгоряча, а остынув, и закалять себя терпением.

Они подъезжали к деревне. Было уже совсем темно, вьюга утихала, но на дороге еще здорово порошило, и снежный туман мешал разглядеть избы.

У тропинки, которая вела к избе Былицы, Борына остановил лошадей и, когда Ганка слезла, помог ей взвалить вязанку на спину, потом сказал тихо, так, чтобы слышала только она одна:

— Зайди ко мне как-нибудь на днях, — да хоть бы завтра! Вижу, что туго вам приходится, — этот негодяй все пропивает, а ты с детишками, наверное, с голоду помираете.

— Выгнали вы нас, так как же я посмею прийти…

— Глупая, ты тут ни при чем! Сказано тебе — приходи, найдется и для вас кое-что.

Ганка поцеловала у него руку и отошла молча: она была так растрогана, что не могла выговорить ни слова.

— Так придешь? — бросил ей вдогонку Борына как-то удивительно мягко и ласково.

— Приду, спасибо вам… Коли велите — приду.

Он погнал лошадей и скоро свернул к корчме, а Ганка, не дожидаясь отца, которого в эту минуту высаживал из саней Бартек, побежала домой.

В избе было темно и как будто даже еще холоднее, чем на улице. Дети спали, скорчившись под периной. Ганка живо принялась убирать и готовить ужин, а сама все думала о неожиданной встрече с Борыной.