Шрифт:
— Уж будто бы?
— Я, войт, вам это говорю, значит — верьте!
Он достал рюмку, вытер ее полой кафтана, налил в нее водки и сказал торжественно:
— Слушайте, Доминикова, что я вам скажу. Я — войт, и мое слово — не пташка, что пискнет, свистнет — и только ее и видели! Шимон тоже известно кто, — не бродяга какой-нибудь, а хозяин, детям отец и солтыс! Соображайте, какие люди к вам пришли и с чем пришли!
— Да уж знаю, Петр, понимаю.
— Вы — женщина толковая и понимаете, что, раньше ли, позже ли, а Ягуся из дому уйдет на свое хозяйство. Так уж Господом Богом установлено, что родители детей растят не для себя — для других.
— Ох, правда, правда!
— Так, мать, и в песне поется:
Ты холи и береги, А потом доплатишь малость, Только б дома не осталась!Так уж заведено на свете, ничего тут не поделаешь. Ну, выпьем, мать?
— Уж не знаю… неволить ее не стану… Ну как, Ягуся, отопьешь?
— Да не знаю… как вы, матуля… — шепотом промолвила Ягуся, покраснев и отвернувшись к окну.
— Послушная! Ласковый теленок двух маток сосет, — серьезно заметил Шимон.
— Ну, мать, за твое здоровье!
— Пейте с богом! А вы еще не сказали, кто вас послал? — сказала Доминикова, так как не в обычае было узнавать имя будущего жениха заранее, не от сватов.
— Кто? А сам Борына! — Войт опрокинул в рот рюмку.
— Старик! Вдовец! — воскликнула она с притворным разочарованием.
— Старик? Эй, не греши! Старик, а недавно еще судился за ребенка!
— Ребенок-то не его!
— Ясно, не его — станет такой человек со всякой связываться! Пей, мать.
— Я бы выпила, если бы не то, что вдовец да старик. Ноги протянет, — а потом что? Дети мачеху выгонят и…
— Мацей говорил, что землю на нее запишет, — пробурчал Шимон.
— Так пусть до свадьбы это сделает!
Сваты помолчали, но через минуту войт опять наполнил рюмку и поднес ее Ягне.
— Отпей, Ягуся, отпей! Сватаем тебе мужика что твой дуб! Заживешь, как у Христа за пазухой, первой хозяйкой на всю деревню. Ну, не стыдись, Ягуся!
Ягуся была в нерешимости, краснела, отворачивалась, но в конце концов, закрывая лицо передником, отпила капельку, а остальное вылила на пол.
Тогда рюмка обошла всех. Старуха подала хлеба-соли, а потом на закуску — сухой копченой колбасы.
Выпили по нескольку рюмок подряд, и у всех заблестели глаза и развязались языки. Только Ягна убежала в каморку и, неизвестно почему, плакала так, что сквозь стену слышны были ее всхлипывания.
Мать хотела бежать к ней, но войт не пустил.
— И теленок ревет, когда его от матери отнимают… Дело обыкновенное. Не далеко ее отпускаешь, не в другую деревню, еще на нее порадуешься… Никто ее не обидит, это я, войт, тебе говорю!
— Так-то оно так… Да я все надеялась внучат дождаться себе на радость…
— Не беспокойся — еще жатва не начнется, а уж первый будет!
— Это одному Богу известно, а мы, грешные, знать не можем… Хоть и выпили мы, а у меня что-то сердце ноет, словно на похоронах…
— Не диво — единственная дочка из дому уходит — вот тебя тоска и берет… Ну, еще капельку — горе залить! Знаете что, пойдемте-ка все в-корчму, а то у меня уже и водки больше нет, а там жених ждет, сидит как на угольях.
— В корчме будем сговор справлять?
— Да, по-старинке, как деды наши делали. Это войт вам говорит, так верьте!
Женщины принарядились и собрались идти со сватами.
— Ну, а хлопцы неужели дома останутся? Сестрин сговор — и для них праздник! — сказал войт, заметив, что Шимек и Енджик жалобно и с беспокойством поглядывают на мать.
— Нельзя же дом без присмотра оставить!
— А вы кликните Агату от Клембов, она присмотрит.
— Агата уже христарадничать ушла. Ну, кого-нибудь дорогой позовем. Енджик, и ты, Шимек, идемте, да кафтаны наденьте, не нищие! И смотрите у меня: пусть только кто из вас напьется — я ему это попомню! Коровы еще не прибраны, для свиней надо картошки нарезать — не забудьте!
— Не забудем, матуля, не забудем! — робко бормотали сыновья. Парни были ростом до потолка и могучие, как груши на меже, а перед матерью трепетали, как мальчишки, она их держала в ежовых рукавицах и не ленилась, когда нужно, влезть на лавку да их за вихры оттаскать или оплеуху дать, чтобы матери слушались да почитали ее.
Все отправились в корчму.
Ночь была темная, хоть глаз выколи, как всегда во время осенних дождей. Ветер дул поверху и качал верхушки деревьев с такой силой, что они с шумом задевали за плетни.