И мы молчим.

Мы молчим, а капитан ожидает ответа, и кажется, что вот-вот он упрет в кого-нибудь свой короткий палец, и этот кто-нибудь вскочит на ноги, вытянется и будет тупо смотреть на замполита, не зная, что отвечать на его вопрос. Дурацкий вопрос, между нами, механиками, говоря, однако извинительный для человека, который в технике ни бум-бум.

И тут поднялся Правдин. Он одернул синий комбинезон, прижал руки к бедрам, задрал подбородок.

— Разрешите ответить на ваш вопрос, товарищ капитан?

— Да-да, пожалуйста, пожалуйста, — совсем по-граждански поспешно откликнулся капитан Смирнов, поворачиваясь к Правдину и даже наклоняясь к нему всем телом. — Я вас слушаю.

— Рядовой Правдин, — представился Правдин, и его маленькое личико, морщинистое, как у старичка (в детстве он болел какой-то странной болезнью), сделалось еще более старческим, а плутоватые глазки с детским простодушием уставились на замполита. Оба они были одинаково невысокого росточка — метр с кепкой, но во всем остальном настолько несхожие, почти антиподы, что кое-кто из механиков не выдержал и прыснул в кулак при виде этой картины.

— Так что, товарищ капитан, разрешите доложить: вы правильно изволили заметить, что настроение у нас и у второй разное. Потому что несправедливо.

И замолчал, поджав по-старушечьи губы.

Капитан скользнул по нашим лицам требовательным взором, словно проверяя, какое впечатление произвел на других ответ рядового Правдина, увидел остекляневшие глаза, сделал шаг вперед, к Правдину.

— То есть, простите, не понял, — и лицо его, круглое, упитанное, вытянулось, серые глаза прищурились.

— А вот так, товарищ капитан. Эти ваньки из БАО… Это мы так промеж себя называем ребят из батальона аэродромного обслуживания… Так вот, эти самые ваньки, товарищ капитан, раскидали ночью по взлетной полосе жиклеры, а мы с утра, вместо работы на матчасти, жиклеры эти самые собирали. А жиклер, товарищ капитан, это такая штука… такая, знаете, штука…

Правдин оглянулся в поисках чего-нибудь такого, что могло сравниться с жиклером, увидел скат от основной стойки Ила, простер к нему руку. Скат лежал недалеко от курилки, из него торчала передняя часть подвесного топливного бака, в который офицеры кидали окурки, с любопытством посматривая в нашу сторону.

— Вот такой вот жиклер, товарищ капитан, только потяжелее. Тут главное, что ручек у него нету. Пообломали ручки-то, а мы, значит, таскай и надрывайся. Его берешь, жиклер этот, а он, жиклер то есть, из рук выскальзывает. Чуть что — травма, снижение боеготовности. Опять же, с непривычки надорваться можно. Хорошо вон Надсону, — и Правдин показал на эдоровенного латыша Надсона, и у того аж челюсть отвалилась от неожиданности, — ему хоть восемьдесят килограммов, хоть сто. А я вот и так, и этак, — изобразил Правдин, как он пытается обхватить нечто огромное и неподъемное, — а оно ни с места. Поэтому и настроение, товарищ капитан, — закончил он, отдуваясь и вытирая лицо пилоткой, словно и в самом деле только что таскал тяжести, и заморгал глазками: вот-вот заплачет.

Капитан снова посмотрел на нас, ожидая, видимо, что кто-то еще выскажется на эту тему, он мы лишь потупились, и он решил, что молчим мы из скромности.

— Я понимаю, товарищи, — проникновенным голосом заговорил капитан Смирнов, — что вы сегодня сделали большую работу. Но должен вам сказать, что воинская взаимовыручка всегда отличала советского солдата от солдат других армий. Помочь своим товарищам по оружию — святое дело, и это должно не удручать вас, а, наоборот, вдохновлять и радовать, что вы оказались на высоте положения, что вы с честью выполнили приказ командования. Поэтому я благодарю вас всех за проявленную помощь своим товарищам! А вот что вы их «ваньками» называете — это нехорошо, не по-советски.

В это время звякнул рельс, и довольный нами и самим собой капитан Смирнов отпустил нас к самолетам, даже не заметив, что мы на его слова благодарности не рявкнули положенное в таких случаях: «Служим Советскому Союзу!»

— Ну, Севка, — произнес Надсон, когда мы отошли от курилки, и поднес к лицу Правдина кулак, величиной в солдатский котелок, — если что, такой отстой тебе сольем, что век помнить будешь.

— Э-э, Надсон, если бы в твоем кулаке была хоть капелька мозгов… — начал Правдин, но Надсон сделал зверское лицо, и Правдин кинулся от него со всех ног к своему самолету.

Во время следующего перекура мы обсуждали, чем может кончиться для нас эта выходка Правдина, и пришли к выводу, что Правдина, как минимум, посадят на губу, а нас загоняют по нарядам вне очереди…

И с чего этот Смирнов взял, что у нас настроение какое-то не такое? Нормальное было настроение. А теперь вот уж точно ни к черту. И каждый представлял, какую волынку разведет командование, как начнут нас прорабатывать при всяком удобном случае, и при этом меньше всех достанется Правдину, потому что на него все в полку, начиная от самого «бати» и кончая замухрышистым мотористом из третьей эскадрилии по фамилии Обуса, — все на него смотрят, как на придурка, лишь по недоразумению попавшего в армию, а не в «желтый дом». И все дело в его глуповатой физиономии. А парень он, надо сказать, совсем не дурак, и многие записные умники пасуют перед ним в споре, но даже гениальные мысли в устах Правдина звучат не иначе, как каламбур. Такой уж этот Правдин, и если его посадят на губу, то он там только отдохнет.