Шрифт:
«Где она теперь?..» — подумал писатель…
О смерти блаженной писали в газете, и когда она появилась в толпе на площади и, возвысив голос, стала проповедовать, толпа пришла в беспокойство: одни в ужасе замерли, другие устремились прочь из города. При этом у немого вдруг прорезался голос, хромой от рождения отбросил костыли и пошел, а у мертвой вдовы при отпевании на кладбище из чрева вдруг выскользнул живой ребенок. Неожиданный и истошный крик младенца заставил служителя с кадилом в смущении отступить от гроба.
Описанное в газете происшествие позволило жителям города понять, что лучше петь славословия богу, чем недооценивать его силу…
Утром другого дня писатель нашел лодку в камнях, вычерпал из нее воду, оттолкнулся от берега и поплыл в сторону западных островов. Их еще называют блуждающими…
На море царил штиль.
Писатель лежал на дне лодки, созерцал небо и размышлял:
«Это безумие… я сошел с ума… как я найду эти острова?.. правда, некоторые называют безумие божьим даром, но у меня на этот счет нет уверенности… вернее уверенность уступает место сомнениям…»
Вдруг писатель услышал странный шум. Он привстал.
Одна волна-убийца смыла писателя, а другая вернула его на место. Он даже не успел испугаться. В ту же минуту море опять стало как зеркало.
Поняв это как знак, писатель решил не испытывать судьбу и повернул лодку к берегу…
Ночью писателю приснился сон, в котором он очутился на острове блаженных. Блуждая по острову, он наткнулся на женщину. На ней была одежда и украшения, которые обычно носят примадонны, на голове венок целомудрия. Волосы ее были окрашены в рыжий цвет, что добавляло изощренность ее красоте.
Что-то упало, разбилось, и писатель очнулся.
В комнате было душно. Он набросил плед на плечи, вышел на террасу, заставленную пустыми горшками и сел в кресло еврея.
Какое-то время он сидел и смотрел.
На стене тени исполняли траурный танец.
Доносился шум прибоя и крики чаек. Море исполняло реквием. Чайки были солистами.
Среди танцующих теней писатель различил едва заметную трещину, которая спускалась вниз и терялась в пустых горшках.
Послышался странный подземный гул, напоминающий глухое рычание, что вызвало у писателя тревогу. Он встал и пошел вдоль стены, которая не кончалась.
«Где же дверь?..» — подумал он.
Кто-то окликнул писателя.
Он оглянулся.
За его спиной стояла рыжеволосая незнакомка из сна и улыбалась улыбкой матери.
Какое-то время писатель молча смотрел на нее, потом обнял ее довольно грубо, неловко.
— Ты копия своего отца… его грация очаровывала не только женщин… помню, однажды он выступал на сцене летнего театра в роли гетеры… его много раз вызывали… — Незнакомка рассмеялся каким-то захлебывающимся смехом, и писатель очнулся в лодке, наполовину заполненной водой. Он привстал, огляделся. Вокруг только море и небо…
Длилась ночь, и длился сон писателя…
Писатель спал, когда дверь в комнату отворилась и вошла Маргарита, жена Вагнера, начальника тюрьмы, с которой писатель почти год пел и жил почти как с женой, когда Вагнер впал в кому от инсульта.
Маргарита легла на ложе и обняла писателя.
Писатель очнулся, что-то пробормотал и затих, как умер…
Вагнер умер во сне. Его, спеша, похоронили и забыли. От него осталась тюрьма, совы в башне и призрак Маргариты.
Иногда Маргарита являлась арестантам. До утра она пела им песни и возвращалась на небо, зарастающее цветами.
После смерти Вагнера, начальником тюрьмы назначили женщину. Небо для нее было пусто, и идея бога не возникала ни в стихах, ни в прозе, даже ради того, чтобы ее опровергнуть. Мысли ее были обращены к мужчинам. Звали ее Аврора. Днем она носилась с планами перестройки тюрьмы, а ночью пробуждала страстное желание у многих.
Тюрьма располагалась на территории заброшенного монастыря. Начинающийся за воротами длинный и узкий проход приводил на небольшую площадь, окруженную строениями разной высоты, которые были соединены в один жилой дом. На этой площади Аврора читала свои стихи и устраивала сатурналии.
Кончила Аврора довольно скверно. Она повесилась, оставив записку, в которой описала обо всем, что было у нее на душе. Как все женщины она тосковала и страдала, и страдания ее были исполнены горечи и унижения. Одиночество, которого так жаждут несчастные, не приносило ей радости, рождало отчаяние, уныние, слабость, делало ее подобной мертвецу, придавленному гробовой плитой, которую она не в силах была приподнять.
«Любовь — это болезнь… я пыталась избавиться от этой пагубной привычки, молила небо, но, увы…»