Шрифт:
— Что ты здесь делаешь?.. — Малыш присел рядом.
— Жду… — Глеб как-то беспомощно улыбнулся.
— Кого?..
— Твою мать… она уже приходила… на ней было крепдешиновое платье, ботики на меху, точно такие же ботики были и у моей матери… она нисколько не изменилась, а я изменился… от жизни люди портятся… — Глеб умолчал о том, что от сна осталось и какое-то бесстыдное и беззаконное желание.
Глядя куда-то в пустоту, малыш увидел мать в изысканно изящном платье, элегантную, с вытянутым тонко очерченным лицом и запавшими глазами. Он увидел ее так ясно, даже почувствовал запах духов.
— Давай уедем отсюда… — сказал малыш.
— Куда?..
— Все равно куда…
— Уже поздно, слишком поздно… — Глеб хмуро посмотрел на лагерь. Хмурился он из-за погоды и собственных мыслей, которые наводили тоску. Он не видел смысла в своей растраченной жизни. Она казалась ему бесконечной и до безумия однообразной.
Малыш заснул. Глеб укрыл его одеялом, сел и стал похож на камень, среди камней.
Мимо текли сны, не задерживаясь, как отражения в воде, искаженные зыбью, темные, обманчивые, вводящие в заблуждение.
Вздох, полубессознательный стон. Глеб открыл глаза. Перед ним расстилался привычный унылый пейзаж, только у самого горизонта небо было рыжим. Вставала заря. Паучки растягивали паутину, оплетали тонкие ветви и листья все в каплях росы, словно осыпанные бриллиантами…
Утром Глеб проводил малыша до поселка старателей.
— Все, дальше иди один, устал я идти… иди, иди, чего ты ждешь, второго пришествия?..
— Не хочу я туда идти… эти коридоры, лестницы… этот немец… просто не хочется говорить… — Дальше малыш разговаривал руками и всем своим видом.
Глеб хотел улыбнуться, но не смог.
Из-за поворота дороги вышли несколько старателей, среди которых был и немец. Он выделялся своим необычным видом…
— Ну, все, будь здоров… вспоминай иногда обо мне… — Глеб поцеловал пятно на лбу малыша и пошел. Он уже знал, что будет делать.
У часовни Глеб помолился, огляделся. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад, нетерпеливыми криками ворон и голодным лаем бродячих собак. Он достал из бокового кармана плаща веревку и направился к дереву, которое облепили вороны, точно черные цветы. Перебросив веревку через сук и убедившись в ее прочности, он сделал петлю…
Глеб уже затянул петлю на шее, когда Афелия схватила его за руку.
— Не делай этого… — сказала она. На миг ему стало страшно. Он бессмысленно взглянул на Афелию, покачнулся и обвис, раскинув руки, как будто распятый в воздухе ее словами. Он висел, слегка раскачиваясь и поворачиваясь.
Через несколько дней бродячие собаки отгрызли ему ноги, а вороны выклевали глаза…
Малыш остался совсем один и жена немца, страдающая бесплодием, уговорила мужа усыновить его. Ему отвели отдельную комнату в пристройке.
Прошло еще одно лето.
Как-то малыш задремал над книгой и ему приснился сон из его птичьего прошлого. Он летал, кружил над бараком, потом опустился на камни, на которых обычно сидел Гомер. И вдруг к нему подошел Глеб. Малыш так ясно его увидел. Он мог бы пересчитать все морщины и бородавки на его лице.
— Когда ты заберешь меня от немца, я не могу больше у него жить… — всхлипывая, прошептал малыш.
— Скоро… — сказал Глеб, и малыш проснулся весь в слезах.
Над поселком царил вечер, светлый и тихий. Если бы все было таким, каким казалось.
Некоторое время малыш наблюдал за женой немца в щель двери. Она раздевалась и причесывалась на ночь. Немец уже спал. Наконец и она заснула. Малыш встал, на цыпочках перебежал комнату, порылся в шкатулке, где жена немца хранила нитки, ленты, пуговицы. Наконец он нашел то, что искал. Это была брошь с водянисто-бледным камнем. Точно такую же брошку он видел на груди у матери. В камне как будто мигали глаза, тысячи глаз.
Под утро малыш ушел из поселка…
1
Серафим шел по аллее, огибающей пруд, вокруг которого в какой-то смутной дымке нереальности маячили сосны, как будто нарисованные очень тонкой кистью из верблюжьего волоса. Их отражения в воде напоминали двоящиеся силуэты мужчин и женщин, сломанные полосой ряби. Он шел и оглядывался. Реальность не вызывала к себе доверия. Она открывалась слой за слоем и напоминала бред, зарождающуюся галлюцинацию. Казалось, что это всего лишь декорация некоего представления, управляемая невидимым машинистом сцены, которая скрывает за собой настоящий город.