— Если попадете в Вашингтон, скажите моему сыну, чтобы перестал кружить головы испанским девушкам и получше занимался, — сказал Жора. — Минутку! Я дам вам его е-мейл в университете. — С этими словами он протянул мне бумажку, на которой написал с витиеватыми росчерками кириллицы: «Zhora2@georgetown.edu». — И скажите ему: юридический колледж в Мичигане, никак не ниже.

Мы снова засмеялись, и высокий ток братства нашего триумвирата тряханул меня.

— Есть смешной анекдот о трех евреях… — начал я, но меня прервал пронзительный провинциальный вопль.

— Убийцы! Животные! Свиньи! — орала Люба у разрытой могилы. — Вы забрали моего Бориса! Вы забрали моего принца!

И не успели мы сообразить, что к чему, как она устремилась к Олегу и его кузену, размахивая руками и сметая на пути Вайнбергов-патриархов и всякую мелюзгу. Раскрасневшееся лицо Любы, залитое слезами, и нежные детские губы выглядели такими юными, что я невольно протянул к ней руку, потому что такого рода юность беззащитна в Ленинбурге — ее выжгут, как оранжевые веснушки, когда-то красовавшиеся на ее носике.

— Люба! — закричал я.

Капитан Белугин действовал быстро: он обнял бедную вдову за плечи и бережно повел от могилы в сторону железнодорожного пути, к опрокинутым вагонам с полимерами. Он говорил ей утешительные фразы («Все нормально… Это всего лишь нервы»), но я услышал ее последние приглушенные слова: «Помоги мне, Мишенька! Помоги мне задушить их своими собственными руками!»

Я отвернулся от нее и взглянул на Сару, хорошенькую еврейку, украшение нашего народа, которая одаривала нас своими самыми печальными улыбками: в руках у нее было что-то гладкое и бледное. Гардении.

Вскоре настало время хоронить папу.

— Я не для того тащилась в эту странную Россию, чтобы смотреть на масляные картины, Закусь, — сказала Руанна. Мы стояли в Эрмитаже перед картиной Писарро «Бульвар Монмартр в Париже». Руанна улетала на следующий день, и я подумал, что ей, быть может, захочется ознакомиться с бесценным культурным наследием нашего города.

— Ты не хочешь никаких масляных?.. — запинаясь, вымолвил я. Мы любили друг друга пять лет в Нью-Йорке, но я так и не знал, как реагировать на причуды разума Руанны. Он представлялся мне чем-то вроде роскошного подсолнуха, который треплет летняя гроза. — Тебе не нравится импрессионизм конца девятнадцатого века?

— Я приехала сюда, чтобы быть с тобой.

Мы поцеловались, толстяк весом 325 фунтов в спортивном костюме «Пума» и коричневая женщина в маечке, почти ничего не прикрывавшей. Я физически ощущал, как старушки-смотрительницы скрипели зубами от расового и эстетического негодования, и поэтому еще крепче поцеловал Руанну и стал оглаживать ее по выгнувшейся спине и заду.

Мы услышали надрывный кашель, исполненный страдания.

— Ведите себя прилично, — потребовал старческий голос.

— Что говорит эта сука? — осведомилась Руанна.

— Старикам нас никогда не понять, — вздохнул я. — Ни одному русскому не понять.

— Значит, мы линяем, Закусь?

— Линяем.

— Давай поедем домой и будем обниматься.

За те две недели, что Руанна провела здесь, я пытался показать ей картину жизни Санкт-Ленинбурга в 2001 году. Я купил моторную лодку и нанял капитана, и мы катались по каналам нашей Северной Венеции. Она издала несколько восторженных восклицаний при виде особенно впечатляющих дворцов, пастельная окраска которых больше подходила для Италии, нежели для южной части Северного полярного круга. Но, как большинство бедняков, в душе она была не туристкой, осматривающей достопримечательности, а экономистом и антропологом.

— Где же ниггеры? — желала она знать.

Я полагал, что она имеет в виду людей со скромным достатком.

— Они везде, — ответил я.

— Но где же настоящиениггеры?

Мне не хотелось везти ее в пригороды, где, как я слышал, люди питаются главным образом дождевой водой и картошкой, выращенной на своем огороде, так что я отправился с ней в индустриальный район, который наши деды называли Коломной. Спешу набросать картину этих мест для читателя. Река Фонтанка, где всегда дует ветер, а линия зданий девятнадцатого века прерывается клином гостиницы «Советская», окруженной желтеющими отсыревшими многоквартирными домами; в ларьке торгуют коробочками с крабовым салатом, а от забегаловки, где продается шаверма, разит пролитой водкой, гнилой капустой и еще чем-то мерзким.

— Вот о чем я и говорю. — Руанна обводит все это взглядом, вдыхая местные запахи. — Южный Бронкс. Форт Апач, Миша. И ты говоришь, что это просто обычные люди?

— Наверное, — отвечаю я. — На самом деле я не очень-то много общаюсь с обыкновенными людьми. Они смотрят на меня так, словно я какой-то уродец. А вот когда я еду в Нью-Йорке на метро, то на меня смотрят с почтением из-за моих размеров.

— Это потому, что ты выглядишь как звезда рэпа, — говорит Руанна, целуя меня.