Куизль рассказал ему, что альраун в лесу нашла его дочь, и симпатия Симона к ней лишь возросла. Девушка эта была не только удивительно красива, но и ума ей не занимать. Жаль, что женщинам закрыт доступ в университет. Симон не сомневался, что Магдалена смогла бы заткнуть за пояс всех этих ученых шарлатанов.

– Еще пива? – спросила девушка, подмигнув, и налила ему, не дожидаясь ответа.

Ее улыбка напомнила Симону, что мир не заканчивался на пропавших детях и самозваных инквизиторах. Он улыбнулся в ответ. Но затем снова погрузился в мрачные мысли.

Вчера вечером ему еще пришлось помогать отцу в осмотре больного. Слугу крестьянина Хальтенбергера свалила ужасная лихорадка. Они наложили ему холодные компрессы, и отец сделал кровопускание. Симону хотя бы удалось уговорить отца дать больному немного сомнительного, по словам старика, чайного порошка, который получали из древесины редкого дерева и который он уже несколько раз использовал при лихорадке. Симптомы болезни напомнили Симону о другом случае, когда у них городе венецианский кучер свалился на мостовую. У мужчины изо рта шел гнилостный запах и все тело покрывали гнойники. Люди стали говорить о французской болезни, и что дьявол наказывал ею тех, кто вел распутный образ жизни.

Вчера Симон тоже охотно предался бы распутной любви. Но во время позднего свидания с Магдаленой в укромном уголке городской стены они только и говорили, что о Марте Штехлин. Девушка тоже не сомневалась, что знахарка невиновна. Он попытался прикоснуться к ее лифу, однако она отстранилась. Когда юноша попытался еще раз, их застукал ночной сторож и отправил домой. Давно уже перевалило за восемь, и молодым девушкам запрещалось показываться на улице. У Симона возникло чувство, что он упустил свою возможность, и не был уверен, что судьба уготовит ему еще одну. Быть может, отец все же прав и ему следует забыть о дочери палача? Симон не знал, было ли у Магдалены к нему какое-нибудь чувство, или же она просто играла с ним.

Куизль этим утром тоже не мог сосредоточиться на работе. Пока Симон пил разбавленное пиво и смотрел в окно, палач смешивал в кашицу сухие травы с гусиным жиром. Время от времени он откладывал все в сторону и принимался заново набивать трубку. Жена Анна Мария копалась на грядках, близнецы шныряли под столом, и при этом несколько раз чуть не опрокинули ступку. Якоб с руганью и проклятиями отправил их в сад. Георг и Барбара вышли, улыбаясь. Они хорошо знали, что отец не мог долго на них сердиться.

От скуки Симон листал потрепанный фолиант, который палач раскрыл на столе. Лекарь вернул ему две книги, и теперь жаждал новых знаний. Лежавший перед ним пухлый том не мог дать таковых. «Materia medica» Диаскорида до сих пор считалась основной для медицинской науки, хотя ее автор, греческий врач, жил еще до пришествия Христа. По ней учили и в университете в Ингольштадте. Симон вздохнул. У него было чувство, что люди топчутся на месте и ничему не научились за столько веков.

И все же его удивляло, что у палача имелась подобная книга. В сундуке и шкафу у Куизля хранилось с дюжину фолиантов и бесчисленное множество пергаментов, среди которых имелись как записи бенедиктинской монахини Хильдегард из Бингена, так и новые работы о движении крови или расположении органов в теле. Среди них был даже новый экземпляр «Заметок по анатомии и хирургии» Амброзия Парэ в немецком переводе. Симону с трудом верилось, чтобы у кого-нибудь в Шонгау имелось больше книг, чем у палача. Даже у судебного секретаря, которого считали самым просвещенным в городе.

Пока Симон листал работу греческого автора, он все раздумывал, почему они с палачом не могли просто взять и пустить дело знахарки на самотек. Быть может, именно нежелание принимать все как данность, эта жажда докопаться до истины и связывала их. И известная доля упрямства, подумал Симон, усмехнувшись.

Внезапно палец его замер над страницей. Рядом с рисунком человеческого тела стояло несколько алхимических символов. Один из них изображал треугольник с завитком снизу.

В книге говорилось, что это знак серы.

Симон знал его еще со студенческой скамьи, но только сейчас вспомнил, где видел его в последний раз. Это был символ, который ему показал Андреас Данглер, тот самый, который его приемная дочь София рисовала в грязи на заднем дворе.

Симон пододвинул книгу Куизлю, который все еще размельчал травы.

– Вот знак, про который я вам говорил! Который рисовала София, теперь я вспомнил его! – воскликнул он.

Палач покосился на рисунок и кивнул:

– Сера… ею воняет дьявол и его подруги.

– И что, если она в самом деле?.. – спросил Симон.

Куизль пожевал трубку.

– Сначала символ Венеры, теперь знак серы… Странно все это.

– Откуда этот знак известен Софии? – не унимался Симон. – Только от знахарки. Должно быть, она рассказывала о нем ей и остальным детям. Может, она и в самом деле обучала их колдовству… – Он вздохнул. – Жаль, нельзя ее расспросить об этом, по крайней мере, не сейчас.

– Вздор, – проворчал палач. – Из Штехлин ведьма, как из меня колдун. Дети могли увидеть знак у нее дома, в книге, на горшочке, на флаконе… где там еще, я не знаю.