Шрифт:
– Вот что они сделали с моим сыном! Закололи, как свинью! Я до них доберусь, уж я с ними поквитаюсь!
– С кем? – тихо спросил Симон, но возчик снова отвернулся с рыданиями к ребенку.
– Он про аугсбургских кучеров, – пробормотал кто-то рядом с ним. Симон понял, что Гриммер состоял в гильдии извозчиков.
– В последнее время с ними вечно споры не утихали, потому что им приходится передавать нам грузы, – продолжил собеседник. – Они говорят, мол, мы присваиваем часть товара. Йозеф повздорил с ними там, в «Звезде».
Симон кивнул. Ему самому довелось вправить несколько носов после той драки. Штрафам числа не было. Однако взаимная ненависть извозчиков Аугсбурга и Шонгау лишь возросла. Согласно старинному указу герцога, аугсбургские перевозчики доставляли товары из Венеции или Флоренции только до Шонгау, дальше ответственность переходила к местным. Транспортная монополия, словно бельмо на глазу, не давала аугсбургцам покоя.
Симон осторожно потеснил Гриммера, которого тут же приняли товарищи по гильдии, и склонился над мальчиком.
До сих пор никто не подумал снять с него рубашку. Симон разорвал ее – на груди живого места не было от колотых ран. Неизвестный, должно быть, утратил рассудок, раз так изуродовал ребенка. Затылок оказался разбит, из него сочилась светлая кровь. Симон предположил, что мальчик угодил в воде между стволами деревьев. Лицо было покрыто синяками, но их он тоже получил, скорее всего, уже в воде. Гигантские бревна набирали в течении чудовищную силу и могли раздавить человека, как гнилой овощ.
Симон послушал сердце мальчика. Затем достал зеркальце и подставил к разбитому носу – оно не запотело. Глаза оставались широко открытыми. Петер Гриммер был мертв.
Симон повернулся к присутствующим, которые молча наблюдали за его действиями.
– Мокрую тряпку, – попросил он.
Женщина протянула ему кусок ткани. Симон намочил его в реке и вытер грудь мальчика. Когда он смыл кровь, то насчитал семь уколов, все в области сердца. Несмотря на смертельные раны, Петер умер не сразу. По пути к пристаням кожевник Габриель рассказал, что мальчик совсем недавно еще бредил.
Симон перевернул мальчика и резким движением разорвал рубашку и на спине. Толпа охнула.
Пониже лопатки был нарисован фиолетовый знак величиной с ладонь, какой Симону еще не доводилось встречать. Он изображал круг, из которого снизу выступал крест.
На мгновение воцарилась тишина. Затем начались крики:
– Колдовство! Колдовство в действии!
– Ведьмы вернулись в Шонгау… Они заберут наших детей!
Симон потер пальцами рисунок – тот не стирался. Он что-то ему напоминал, но трудно было сказать, что именно. В этом мрачном цвете знак выглядел как печать дьявола.
Йозеф, до сих пор поддерживаемый друзьями, рванулся к телу сына. Некоторое время он смотрел на знак, словно не верил тому, что видит. А потом закричал:
– Это Штехлин! Знахарка, эта ведьма, нарисовала его… А потом убила моего сына!
Симону вспомнилось, что он в самом деле в последнее время все чаще видел мальчика у знахарки. Марта Штехлин жила рядом с Гриммером у Пастушьих ворот. С тех пор как Агнесс Гриммер умерла при родах, мальчишка часто искал утешения у знахарки. Гриммер так и не простил Штехлин, что она не смогла остановить кровотечение. Он отчасти винил ее в смерти жены.
– Спокойно! Это вовсе не значит, что…
Лекарь попытался перекричать разгневанную толпу, но безуспешно. Имя Штехлин, подобно пожару, пронеслось над причалом. Некоторые уже бежали через мост к городу.
– Штехлин! Это Штехлин! Зовите стражу, арестовать ее!
Немного погодя у берега не осталось никого, кроме Соимна и мертвого мальчика. Даже Йозеф Гриммер, забывшись в ярости, поспешил за всеми наверх. Слышно было лишь журчание реки.
Симон со вздохом завернул мальчика в полотно, в спешке оставленное прачками, поднял тело на плечи и, сгорбившись и кряхтя, направился к Речным воротам. Он понимал, что сейчас ему мог помочь только один человек.
2
Вторник, 24 апреля 1659 года от Рождества Христова, 9 утра
Марта Штехлин стояла в комнате, погрузив окровавленные ладони в тазик с теплой водой. Волосы спутались, под глазами запали темные круги – она не спала тридцать часов. Роды у Клингенштайнер оказались самыми тяжелыми, какие Марта принимала в этом году. Ребенок шел ножками вперед. Штехлин смазала руки гусиным жиром и погрузила глубоко в утробу роженицы, чтобы перевернуть младенца, но тот постоянно выскальзывал.