— Нет, нет, как вы можете это говорить? — воскликнула она, крупные слезы застыли на кончиках ее ресниц. — Я приехала в Лондон в надежде на… на подходящий брак и просила вас жениться на мне, потому что вы так богаты! Вы не могли хотеть жениться на таком гнусном создании!

— Нет, может быть, не мог, — ответил он. — Но, хотя вы, возможно, забыли, что, когда я в первый раз обратился к вам, вы отклонили мое предложение, я же нет. Если мое состояние было вашей единственной целью, я не постигаю, что могло вынудить вас так поступить! Мне показалось, что вы не совсем ко мне равнодушны. Обдумав все как следует, я решил, что самым правильным будет представиться вашим родителям, не теряя времени. Я очень рад, что так и сделал, потому что не только приятно провел время, но и насладился долгим разговором с вашей матушкой. Кстати, вы знаете, как сильно на нее похожи? Больше, я думаю, чем ваши остальные братья и сестры, хотя все они замечательно красивы. Но, как я сказал, мне посчастливилось иметь долгую беседу с ней, и из того, что она мне сказала, я преисполнился надеждой, что не ошибался, думая, что я вам не безразличен.

— Я ни слова не писала ни маме, ни даже Софи о том, что неравнодушна к вам! — невольно сказала Арабелла.

— Ну, я не знаю, что могло произойти, — сказал мистер Бомарис, — но ни ваша матушка, ни Софи не были удивлены, когда я нанес им визит. Может быть, вы часто упоминали меня в своих письмах, или леди Бридлингтон намекнула им, что я был самым решительным из всех ваших поклонников.

Упоминание о ее крестной матери заставило Арабеллу воскликнуть:

— Леди Бридлингтон! Боже милостивый, я оставила ей письмо на столике в прихожей с рассказом об ужасной вещи, которую я совершила, и мольбой о прощении!

— Не тревожьте себя, любовь моя: леди Бридлингтон прекрасно известно, где вы находитесь. Право, она отлично мне помогла, особенно в том, что касалось вашего багажа для краткого пребывания в доме моей бабушки. Она пообещала, что ее собственная служанка позаботится об этом, пока мы слушали этот изумительный концерт. Осмелюсь сказать, она попросит своего сына поискать в завтрашней «Газетт» объявление о нашей помолвке вместе со сведениями о том, что мы оба уехали из города к вдовствующей герцогине Виганской. К тому времени, как мы вернемся в Лондон, надо надеяться, разнообразные знакомые настолько привыкнут к этой новости, что нас не очень утомят их изумление, досада или поздравления. Но я категорически настаиваю на том, чтобы вы разрешили мне сопровождать вас в Хейтрам так быстро, как только возможно: вы, естественно, захотите, чтобы венчание совершил ваш батюшка, а мне не терпится побыстрее увезти свою жену. Моя дорогая, что я сказал такого, чтобы заставить вас плакать?

— О, ничего, ничего! — всхлипнула Арабелла. — Только я не заслужила такого счастья, и вы н-никогда не были мне безразличны, хотя я очень с-старалась, чтобы это было не так, когда я думала, что вы только играете со м-мной!

Тогда мистер Бомарис твердо взял ее в руки и поцеловал, после чего она получила большое утешение, ухватившись за его элегантный сюртук и рыдая ему в плечо. Ни одно из ободряющих слов, которые мистер Бомарис шептал в локоны, щекотавшие его подбородок, не возымели на нее ободряющего действия, только заставили плакать еще горше, так что вскоре он сказал, что никакая пылкая любовь не должна позволить ей погубить его любимый сюртук. Это превратило слезы Арабеллы в смех, и после того, как он вытер ее лицо и снова поцеловал, она вполне успокоилась и смогла сесть на диван рядом с ним и принять от него стакан тепловатого молока, которое он приказал ей выпить, если она не хочет возбудить неудовольствие миссис Уотчет. Девушка неясно улыбнулась и выпила молоко, сказав через минуту:

— И папа дал свое согласие! О, что он скажет, когда все узнает? Что вы ему рассказали?

— Я рассказал ему правду, — ответил мистер Бомарис.

Арабелла чуть не уронила стакан.

— Всю правду? — заикаясь, сказала она с испугом на лице.

— Всю… О, только не о Бертраме! Его имя не упоминалось в нашем разговоре, и я строго приказал юноше, когда отсылал его в Йоркшир, не разглашать ни слова о своих приключениях в Лондоне. Я так уважаю и ценю вашего отца, что не могу чувствовать ни одной доброй цели, которой могло бы послужить его огорчение от этой истории. Я рассказал ему правду о вас и обо мне.

— Он, верно, был мной очень недоволен? — спросила Арабелла тихим, полным тревоги, голосом.

— Он был, я боюсь, немного расстроен, — признался мистер Бомарис. — Но когда понял, что вы никогда не объявили бы себя богатой наследницей, если бы не подслушали, как я разговаривал с Чарльзом Флитвудом, словно самодовольный фат, то скоро понял, что за этот обман нужно в большей степени укорять меня.

— Правда? — с сомнением сказала Арабелла.

— Допивайте ваше молоко, любовь моя! Разумеется, правда. Между нами, ваша матушка и я, мы смогли доказать ему, что без моей подсказки Чарльз никогда бы не распространил этот слух, а раз уж слух распространился, вам было невозможно отрицать его, ибо никто, естественно, не спрашивал вас, правда ли это. Осмелюсь сказать, он может побранить вас немного, но я вполне уверен, что вы уже прощены.

— Он простил и вас тоже? — спросила Арабелла, проникнутая благоговением.

— Я могу поставить исповедь себе в заслугу, — добродетельно сказал мистер Бомарис. — Он свободно простил меня. Я не представляю себе, почему вы так удивляетесь: я нашел его восхитительным человеком во всех отношениях, я редко наслаждался такими вечерами, как тот, что мы провели с ним за разговором в его кабинете после того, как ваша матушка и Софи отправились спать. В самом деле, мы болтали, пока не догорели свечи.

Благоговейное выражение на лице Арабеллы стало более заметным.

— Дорогой сэр, о чем… о чем вы говорили? — полюбопытствовала она, не в состоянии представить себе отца и Несравненного за дружеской болтовней.

— Мы обсуждали определенные аспекты «Prolegomena ad Homerum» Вульфа. Копию этой работы я случайно заметил на его книжной полке, — спокойно ответил мистер Бомарис. — Я сам приобрел копию, когда в прошлом году был в Вене, и весьма заинтересовался теорией Вульфа о том, что в написании «Иллиады» и «Одиссеи» участвовала не одна рука.