Поллак не лгал, когда говорил Наташе, что и он покончит с собой: он действительно верил, что сделает это. Однако, увидев, как тело девушки, обмякнув и потяжелев, медленно сползает с его колен на пол, он вдруг окаменел, вытаращил глаза и надолго утратил всякую способность двигаться.

Затем, пошатываясь, он направился в ванную и напился воды. Стакан дрожал в его руке, постукивая о зубы. Потом Поллак долго стоял и смотрел в зеркало на незнакомое, заросшее щетиной лицо совершенно чужого ему человека, впившегося в него будто подведенными чернью глазами. Поллак разрядил пистолет и положил его в карман. Вернувшись в комнату, он, затаив дыхание, долго вглядывался в стекленевшие глаза Наташи: она была мертва, и тело ее уже начинало коченеть.

Поспешно распихав по карманам деньги и прочее, что нашлось ценного в вилле, он забрался затем на душный, опутанный паутиной чердак и в течение нескольких часов, замирая от страха, следил из маленького окошка, не идут ли за ними…

…Теперь он сидел перед Хайду и, уже не плача, покорно ожидал его ответа, который мог означать только помощь или — отказ, жизнь или — смерть.

— Наташа, эта та самая красавица-смуглянка? — переспросил Хайду. Лайош Поллак кивнул. — Неужели она сама?..

Поллак снова кивнул и тут же поднял взгляд на сапожника.

— Коллега Хайду! — В глазах Поллака метался дикий, животный страх. — … Ведь у вас столько знакомых… Куда-нибудь в пекарню, хотя бы подручным… У пекарей, у них у всех освобождение от воинской службы… А то у меня документов — всего-навсего одна фальшивая метрика да пропуск в маргитсигетский клуб. Ни солдатской книжки, ни белого билета. На первом же углу меня схватят и…

Сапожник задумался, поскреб в лысеющем уже затылке, сказал:

— Я слышал, у вас есть связи… среди коммунистов. Нет? Они, говорят, могут любые документы достать…

Поллак, испуганный, вскочил.

— Где же я теперь стану искать свои старые связи? Где они, все эти люди? Я и сам уже полтора года в штрафной роте…

— В рабочей роте.

— Что вы приукрашиваете? Концлагерь!

— Ну, ладно! — спокойно сказал сапожник. — Я ведь так только, для точности…

Под аркой послышались шаги, им откликнулось шарканье ног за дверью в квартире.

— Сядьте! — шепнул Хайду. — Сделайте вид, будто вы заказчик. А там что-нибудь придумаем.

Слова «что-нибудь придумаем» прозвучали для Поллака, как для смертника — весть о помиловании. Лайош Поллак послушно опустился на треногий табурет. Пока в мастерской появился новый посетитель, он успел уже снять с себя ботинки. И вдруг так и ахнул — он ведь совершенно забыл, что носки у него совсем рваные — и на пятках и на пальцах. Поллак испуганно спрятал ноги под табурет, пытаясь прикрыть их полой пальто.

В дверях мастерской стоял приземистый, лысый человечек с детским лицом.

— Добрый вечер, господин Хайду. Добрый вечер, — поздоровался он и с «заказчиком».

— Здравствуйте, господин Мур! — отозвался Хайду, приветливо пожимая руку гостю. — Садитесь, пожалуйста.

Но гость явно был в нерешительности.

— Не хотел бы вам мешать, — сказал он, по-прежнему стоя на пороге. — Вы, я вижу, мерку снимаете.

— Не беспокойтесь, господин Мур! Чем могу служить?

Гость сделал несколько шагов от двери, но не сел и только, осторожно покосившись на Поллака, спросил шепотом:

— Скажите, господин Хайду, вы тоже слышите? Что это?

Хайду, не понижая голоса в знак доверия к своему заказчику, ответил:

— Орудия стреляют, господин Мур!

— Но ведь по радио ни слова ни о каком налете…

Это не авиация, это полевая артиллерия, господин Мур. На передовой.

Детское лицо гостя из удивленного вдруг превратилось в глупое.

— На передовой? Неужели фронт так близко?

— Не близко, но и не далеко. Как считать. Канонаду-то далеко слышно. Даже километров за сорок.

— За сорок? Да ведь это же…

В удивлении г-на Мура было что-то притворное: видно было, что известие не явилось для него такой уж неожиданностью. А Хайду, не обращая внимания на его охи и ахи, принялся снимать с себя зеленый передник. Тогда Мур сел на примерочный стул в углу мастерской, напротив Поллака, и воскликнул:

— Вот до чего мы докатились! — а затем, не получив ответа, взглянул на хозяина и напрямик спросил: — Скажите, господин Хайду… вот вы… разбираетесь в политике, мы ведь иногда беседовали с вами… Как вы оцениваете сейчас обстановку? Я, увы, никогда политикой не увлекался. Что я могу понимать в ней? Ну, что?