Озди и сейчас имел свои концепции, и, пока Саларди говорил, он с удовлетворением, хотя и со злобной нетерпеливостью, пришел к выводу, что у «этих» тоже нет концепций.

В конце концов Озди решился выступить.

— Уважаемый господин секретарь! Сила каждого государства измеряется авторитетом его правопорядка. Вот правительство приняло постановление об общественных работах. Ведь это мыс вами приняли постановление — не так ли? А теперь вы хотите, чтобы мы сами же выбросили на свалку это постановление?.. Политика — наука экзегенций [52] !

Все прислушивались к его словам, даже Альбин Шольц приоткрыл глаза.

— Это не мои слова, — скромно возразил Озди в ответ на восторженные взгляды, — это сказал Лайош Кошут [53] . Существуют границы, в пределах которых мы должны двигаться. Эти границы определяются законами государства. Господин Новотный, заместитель председателя управления, любезно сообщил нам, какие силы имеются в нашем распоряжении в сих отведенных нам границах. И это следует принять к сведению и господину военному коменданту района…

— Погода не захочет принимать к сведению!..

…Население района и без того обеспокоено многими вещами. Мы не должны зародить в людях убеждения, что и мы не охраняем правопорядок.

— Очень скоро население начнут беспокоить трупный запах и зараза.

…Это — пробный камень. Или, как правильно выразился господин секретарь, — испытание на прочность нашей свободы и нашего права на доверие людей!

— Испытание нашей воли к жизни — об этом сейчас идет речь!

Они перебивали, старались перекричать друг друга. Андришко уже давно просил слова. Наконец, воспользовавшись секундной паузой, он встал.

— У нас под стражей сто двадцать нилашистов. Пока их заберут от нас в лагерь, можно и их направить на работы. Пусть искупят хоть малую толику того вреда, что они тут натворили…

Немного утихомирившийся Озди кивнул:

— Хорошо, пусть выскажутся и остальные члены комитета. В конце концов это дело касается не только нас двоих.

Поллак и Сакаи попросили слова одновременно.

— Поддерживаю предложение моей партии! — произнес Поллак торжественным тоном.

Сакаи пообещал, что типография на две недели отложит восстановительные работы. Как бы ни были они важны, это дело поважнее.

Даже Сирена Форро и та «с медицинской точки зрения» согласилась с Саларди.

Решение в конце концов приняли единогласно: захоронение важнее всех прочих задач, поэтому на две недели отменялись освобождения от общественных работ и все партии обязывались принять участие в мобилизации населения.

Незаметно подошел обеденный час.

Служитель принес председателю управления котелок баланды и тоненький ломтик хлеба. Участники совещания поднялись с мест, начали прощаться.

— Большая к вам просьба, — обратился Озди к председателю. — У меня, а точнее — у моей жены, был в свое время домишко, здесь, рядом, на Логодской улице. Разбило его… Но когда мы съехали оттуда, в подвал зачем-то спустились полицейские. Соседи говорят: двое полицейских так и остались там, под обломками. Прошу вас выделить несколько человек в порядке общественной повинности. Чтобы разобрать руины и похоронить убитых.

И он оглянулся вокруг, всем своим видом как бы говоря: вот, я хоть и не согласен с решением, а выполняю его.

Озди вышел вместе с адвокатом Гондошем. По дороге они заглянули в кабинет к Новотному.

— Ну, что ты на это скажешь?

Новотный пожал плечами.

— Нужно попробовать. А там посмотрим. Присаживайтесь! — показал он на стулья.

— Считаешь, что против ветра не следует?..

— Во всяком случае, — снова пожав плечами, отвечал советник, — когда мы со всем этим покончим, огромная глыба свалится с моих плеч. Санитарный врач мне уже все уши прожужжал…

— В данном случае «ветер» — не санитарный врач, — рассмеялся Озди. — Ну, да не в этом дело… И в сорок третьем, после Сталинграда, и когда американцы высадились на континенте, я говорил, что последнее слово все равно останется за нами, европейцами. А военный комендант… пусть пока покомандует… У меня вопрос к тебе, — повернулся он к Гондошу. — Как к юристу… Каково твое мнение об этих общественных работах в принципе? — И, не дожидаясь ответа, сам же продолжил: — Насколько я помню, в истории Венгрии еще не было такого прецедента? Выходит, мы создадим его впервые. Прецедент принудительного труда! Поправ принципы свободы труда!