Новотный очень осторожно подбирал слова, однако ему уже удалось посеять в душе всех членов комиссии одно и то же подозрение.

А Ласло не давала покоя мысль о том, что он дважды потерпел поражение. Он был зол и на себя и на Сечи. В довершение ко всему от него же получил еще и упрек:

— Нужно было вымести из управления этого человека! Вот посмотришь, сколько нам еще придется с ним намучиться!

— Вот и надо было тебе лично явиться в качестве свидетеля.

— Откуда же я мог знать, что ты такой неловкий!

— Альбин Шольц, например, да и другие и без того решили, что я просто… ну придирался к нему, что ли… Потому что твоя жена у него о свое время в прислугах была!..

— Вот поэтому я и не хотел сам идти в свидетели.

— Так что же мог сделать я?

— Мягкотел ты, уступчив. Стоит им поджать хвост и пожалобнее посмотреть на тебя, как ты уже и расчувствовался…

Вот какие события предшествовали заседанию партийного комитета.

Едва началось заседание, Капи заговорил о деле Штерна.

— И зачем надо было прогонять его? Ну и пусть бы человек устраивал для нашей партии эту свою народную столовую.

— Столовая будет независимо от этого.

— Нам самим была бы от этого только польза!

— Надо же и членам райкома где-то столоваться! один месяц я успел проесть зимнее пальто и два костюма. Как, впрочем, и вы! Так дальше жить нельзя. Содержание помещения районного комитета тоже чего-то стоит. Откуда нам на это взять денег? Прошлый раз я предлагал продать часть реквизированной мебели — мне говорят: «Мы не мебельный магазин». Притащил я сюда эту самую аптеку, дорогие лекарства, — «Мы не аптека». Теперь нахожу человека, желающего открыть народную столовую, — «Мы не трактирщики». — Капи махнул рукой. — Мы — не материалисты, вот в чем беда!

— Чего ты хочешь? Чтобы мы приняли в партию крупного торговца?

Формально я тоже был крупным торговцем. Взялся в свое время помочь одному бедному, преследовавшемуся человеку. Только не на это нужно смотреть! А на то, что я был партизаном, с оружием в руках боролся против фашизма. Верно? Так и он: в свое время был крупным торговцем, а сейчас вот приходит к нам и предлагает открыть для нужд партии народную столовую. Бескорыстно, исключительно в наших интересах. Вот на что нужно обращать внимание!

Даже Стричко — всегдашний противник Капи — теперь вдруг повернул против Ласло. Впрочем, трудно было понять, куда он гнет.

— Выходит так, — печально покачивая головой на тонкой птичьей шейке, говорил старик, и его очки в проволочной оправе все время норовили сползти набок. — Если хочешь съесть тарелку супу, то обязательно дай на ней нажиться капиталисту. Так разве за это я боролся и страдал всю свою жизнь? Да еще и помещение этому капиталисту предоставь?! Нет уж, дудки! Не затем мы страдали, не за это боролись!

— Так что же нам делать?

— Не дадим больше капиталистам пить нашу кровь!

— Но что ты предлагаешь сделать-то? Принять его в партию?

На этот вопрос Стричко не пожелал ответить и только фыркал да ворчал что-то себе под нос.

Зато Поллак «принципиально» разобрался в вопросе:

— Партия поддерживает частную инициативу, помогает торговцам производить закупки на селе. Поэтому не прав Ласло, когда он упрямо отталкивает от нас человека, пусть капиталиста, но в соответствии с указаниями партии ищущего сближения с нами. С другой стороны, партия, конечно, против спекуляции и черного рынка, и нашей целью является равное и справедливое распределение материальных благ, свободное от эксплуатации покупателя торгашом. Прав поэтому Стричко, говоря, что было бы ошибкой передавать торгашам единственное в районе уцелевшее помещение. Непозволительный либерализм! Непозволительный!

Андришко не было, остальные предпочли не вмешиваться в дискуссию. Только Жужа Вадас, как всегда, даже когда ничего не понимала, одобрительно кивала на каждое слово Поллака. Сечи никак не мог забыть предыдущего спора с Ласло насчет Новотного, и сейчас Поллак подбросил ему именно то слово, которое он искал:

— Ты — либерал! И это правда. Либерал и плохой политик!

Стричко, Поллак и Жужа Вадас возвращались домой вместе.

— Меня беспокоит, что вся наша административная политика оказалась сосредоточенной в руках Саларди, — сказала Жужа и с детским благоговением посмотрела на Поллака, ожидая его одобрения. Но на лице Поллака не дрогнул ни один мускул. Он напряженно и глубокомысленно смотрел прямо перед собой.

— Сечи я тоже не совсем понимаю, — отозвался он. — «Ты — либерал, плохой политик». Только и всего? А где же выводы? — Теперь он перевел немигающий взгляд на своих спутников и многозначительно поднял вверх палец. — А ведь делать выводы необходимо. Кто мы, в конце концов, — теоретики-филистеры или революционеры-практики?

Стричко, унылый и замученный, поначалу отмалчивался.

— Мне вообще все это не нравится, — сказал он наконец шепотом. — Честно говорю: все! Только понять меня может тот, кто сам покормил вшей в тюремной камере да повалялся на вонючей, гнилой соломе… Словом, кто настрадался за свою жизнь вдоволь…