Накануне выезда в районный комитет явился Штерн. Он принес деньги и заказы на мясо, сало, колбасу. Капи был весьма доволен, говорил, что за доставку провизии с членов партии не возьмет ничего, с остальных — самую малость, а в общем надеется положить в партийную кассу по меньшей мере тысячу пенгё. Это по меньшей мере!

Заготовители направились куда-то в сторону Бачки, и поездка прошла довольно удачно: всего лишь два раза их останавливали бандиты. Однако автоматы сразу производили впечатление, так что их даже не пришлось пустить в дело, и деньги остались целы. Закупки тоже удалось сделать хорошие: половину свиной туши, колбасы, свиного сала. И только на обратном пути с экспедицией приключилась беда. На одном из хуторов их остановили какие-то очень сердитые, мрачные люди с официальными мандатами. Тщетно протестовал Капи, совал им всякие бумажки, те стояли на своем: «Сентмиклошская партия не дозволяет». У Капи было письмо даже от председателя областного управления, но и оно не возымело действия, поскольку «Сентмиклошская партия не дозволяла». Не успели солдаты опомниться, как у них уже выбили из рук автоматы. Затем вся экспедиция на сутки и еще один день отправилась под арест в винный подвал, где вином уже и не пахло, зато оказались там двое жуликов-цыган, один нилашист, поп и управляющий имением. На другой день вечером горе-заготовители предстали наконец перед председателем «Сентмиклошской партии». Капи принялся что-то доказывать председателю, ссылаясь на свои мандаты, на голод и нищету в столице, на речи руководителей партии, — словом, на все, на что мог.

— Вы думаете, мы здесь не голодаем, товарищ? — возразил председатель, пожилой крестьянин со впалой грудью, лихорадочно горящими глазами, длинными усами и щетиной, уже много недель не видавшей бритвы. — Батраки мы. Не осталось здесь ничего…

Говоря с Капи, он все время то натягивал шляпу на лоб, то сдвигал ее на затылок, открывая при этом совершенно лысый череп с жиденькими кисточками седеньких волос возле самых ушей.

— Да, но ведь нам председатель областного управления разрешил…

— А я не разрешаю. Он — крестьянской партии, а мы — каманисты…

Капи попытался угрожать. Тогда председатель тоже пригрозил отправить их снова в подвал. Пришлось капитулировать. Груз экспедиции основательно ополовинили, свинину и колбасу отобрали целиком. Затем мрачные сентмиклошцы проводили их до конца самого дальнего их поля и только там вернули солдатам автоматы, предварительно вынув патроны из магазинов.

— С богом! — уже совсем приветливо сказали они на прощание.

Капи, охваченный досадой и отчаянием, сидел на козлах, понимая, что обидчики еще и насмехаются над ним.

Уцелевшими продуктами — мукой, бобами, растительным маслом, ячневой крупой — даже и по будапештским «черным» ценам едва-едва можно было рассчитаться с полученным Капи авансом. Солдатам тоже пришлось что-то дать — это уже шло в убыток. На следующей неделе «партийные» лошади заболели чесоткой, и районный ветеринар предписал им карантин. В конце концов одна из них подохла от запала: слишком слаба еще была, бедняга, чтобы на ней грузы возить. Но возчик, как ни странно, взамен этих кляч купил себе новую пару отличных коней. В поддержке партии он уже больше не нуждался, и в комитет даже глаз не казал. Табличку и документ прислал обратно с дочкой.

А нужда в деньгах, по мере того как приближался день 1 Мая, становилась все ощутимее. Впрочем, в последний миг Гермес, бог хозяйственников, смилостивился над Капи. Где-то на улице Месарош, на пристанционном складе, среди руин, он обнаружил несколько десятков тонн почти целехоньких строительных материалов: кирпича, черепицы, цемента в водонепроницаемых мешках, заботливо укрытую известь, доски, гвозди. Шани Месарош и Янчи Киш подсказали ему: вот, мол, лежат бесценные сокровища и нет им хозяина! И как это до сих пор никто до них не добрался? Капи вырвал листок из записной книжки и дрожащей от волнения рукой начертал: «Конфисковано Венгерской коммунистической партией». А на другой день он уже нашел и покупателя: веселого, подвижного, несмотря на полноту, человечка. Еще издали «покупатель» тянул навстречу свою ладонь, но вместо пожатия почему-то только вложил в руку Сечи свои пухленькие, жирненькие пальчики и проговорил: «Краус». Капи звал его «дядюшкой Авриком» и был с ним на «ты».

— Покупаю все, так сказать, «на корню»! и плачу… ну, коли уж начал — договорю: три тысячи пенгё, — заявил «дядюшка Аврик» — Краус.

Сечи показалось, будто у него зазвенело в ушах: маленький человечек представился ему добрым сказочным гномиком: они тут сидят, головы ломают — как вдруг сами деньги, словно с неба, к ним падают…

— Прежде сам схожу взгляну. Я ведь в этом тоже немного разбираюсь, — заметил Сечи.

Но что из того толку, что бывший каменщик приблизительно знал старые цены — ведь он и понятия не имел, что за сокровище по нынешним временам получала фирма «А. Абрахам Краус» за каких-то три тысячи пенгё.

— В долларах, золотом, чеком? — спешил Краус. — Наличными? Пожалуйста, плачу немедленно.

Груз числился за одной пресловутой швабской фирмой, хорошо нажившейся в свое время на военных поставках. Сечи успокоился.

Итак, деньги были, даже больше, чем нужно, если хозяйствовать рачительно. А у Капи и Поллака имелся в запасе и еще один план, и они лихорадочно готовились к его осуществлению — концерт в только что расчищенном, прибранном кинотеатре, первое культурное событие в районе! Программа предусматривала выступления знаменитых артистов, известного композитора-пианиста и его жены-певицы, популярного комика и других. И все здешние, из этого же района!

Программу концерта обсудили в комитете и быстро одобрили. Капи ожидал сбора самое меньшее в триста — четыреста пенгё.

— Тут все правильно, — поддержал план Капи Мартон Андришко, — вечера на нужды партии мы делали и раньше: во Франции и у нас, здесь. На этот раз все в порядке.

Дело в том, что все другие «деловые мероприятия» Капи каждый раз отклонялись на заседаниях комитета. Капи злился, кричал: «Тогда беритесь сами, хозяйствуйте! Я охотно передам все эти дела кому угодно!» Желающих не находилось. Все только сидели, гмыкали, но никто не говорил ни «да», ни «нет».