— А ну зайдем к нам на пару слов! — хрипловатым баском предложил Шани и глубоко вздохнул.

Нет, они, право, считали Понграца куда более крепким малым, хорошо помня, как в свое время он сам их дубасил. Дружки еще и разогреться как следует не успели, а долговязый уже растянулся на земле, будто лягушка, и дух вон! Сначала они даже подумали: прикидывается — и принялись «приводить его в чувство». Но затем струхнули, да так, что и хмель сразу вылетел из головы.

Капи именно там чувствовал себя как рыба в воде, где другие терялись. И он очень гордился этим.

В одно мгновение он оценил обстановку. Сделал знак — перепуганный Янчи Киш отскочил в сторону. Капи подошел к лежавшему, оттянул ему веки, глубокомысленно помолчал.

— Сотрясение мозга, — сказал. — Обо что-нибудь головой ударился?

Впрочем, такой диагноз поставить можно было, и не думая: из переносицы и виска Понграца текла кровь.

— А ну быстро за районным врачом в управление!

Шани, не теряя времени, кинулся на улицу, как вдруг увидел Лайоша Поллака. Хорошо еще, что Поллак в последнее время напускал на себя крайнюю рассеянность и отрешенность лунатика, поэтому он не заметил Шани или сделал вид, что не заметил, — ничего, пусть еще раз поздоровается! — и важно стал подыматься на второй этаж. Шани, разумеется, настаивать не стал, а догонять Поллака — тем более. Очень нужно, чтобы опять за индивидуальный террор головомойку получить! Ему не стоило большого труда додуматься до испытанного, древнего народного средства. И Шани помчался в буфет.

— Для первой помощи! — запыхавшись, крикнул он Манци и так же быстро, но уже осторожно, чтобы не расплескать палинку, полетел обратно, всю дорогу кляня себя за то, что не додумался до этого раньше, еще до прихода Капи.

— Нет там врача, — буркнул он едва слышно, потому что врать не любил. — А вот этим делом надо бы растереть его. Да и внутрь полезно будет…

Однако едва Шани начал растирать водкой впалую, белую, как тесто, грудь нилашиста, как запах благородного напитка ударил грузчику, видно, не только в нос, но и в голову, и он, сунув в руку Капи стопку, яростно взревел:

— Сами растирайте. Такое добро на него переводить, мать его!.. Индивидуальный террор!.. Сволочь он нилашистская, вот что. И ни при чем здесь террор!..

Киш и Капи вдвоем осторожно приподняли голову Понграца, пытаясь влить ему в рот палинку. Что же до Месароша, то он, негодующе топая, бегал взад-вперед по комнате и все громче ругался:

— Когда они нас арапниками да кнутами полосовали — вот тогда был индивидуальный террор… Почки мне чуть не отбили!

Ему никто не возражал.

Нет, Поллака не было здесь: скорее всего он совещался с кем-нибудь наверху, в управлении, или, собрав чиновников, своим деревянным голосом «объяснял им обстановку» и рассеянно царапал воздух всеми десятью пальцами. Но Шани Месарош спорил с Поллаком и честил его так, словно Поллак был здесь, рядом:

— Из-за таких вот, как ты, меня даже в партию не хотят принять! Индивидуальный террор, говоришь… Тебя самого бы так отвалтузили да потом несколько недель на чердаке продержали, над тобой бы поиздевались нилашисты со своими потаскухами — посмотрел бы я тогда, что бы ты на это сказал! Может, мне еще нянчить его прикажете? Вонючую задницу его порошочком припудрить прикажете? Разве в таких случаях время есть раздумывать? Знаешь, что эти гады над нами вытворяли?

И только когда «брат» Понграц, через силу глотнув водки, открыл глаза и громко захрипел, Месарош опомнился.

А Капи, все слушавший, как Месарош опять и опять вспоминает про «индивидуальный террор», вдруг посоветовал:

— В полицию его!.. Точно, что это он?

И Месарош и Киш даже захлебнулись от бессилия выразить должным образом свою уверенность в этом — и только разевали рты да отчаянно размахивали руками.

— Ну, тогда поскорее тащите его в полицию. Пошли!

Они подняли «брата» Понграца, усадили его. На ногах стоять он не мог, пришлось его поддерживать с двух сторон. Но когда выбрались на улицу. Понграц пошел уже «своим ходом», и надо сказать — достаточно твердо.

Андришко сначала выслушал пространное повествование Капи о том, как в дворницкой приходил в себя нилашист, затем — рассказ двух приятелей о прошлой деятельности «брата» Понграца. Отослав всех троих, Андришко приказал полицейскому привести задержанного к нему.

«Опять разозлится Стричко», — подумал он и тут же забыл об этом. Между тем ему следовало бы считаться с тем, что в душе маленького горбатого часовщика скопилось уже много обиды, непонимания и бессильной, но горькой злобы, которая с каждым днем ширилась, росла в Стричко, словно ядовитый гриб мухомор.

Двое конвоиров привели Понграца. Андришко кивком головы отпустил их, а Понграцу указал на кресло возле письменного стола:

— Садитесь. И рассказывайте все, как на духу!

…Опять этот взгляд испуганной собаки, каждый миг ожидающей удара! Сколько раз он уже видел его за последние недели — и у Кумича, и у многих других арестованных. И всякий раз ему делалось муторно. Нет, Андришко не чувствовал при этом ни превосходства, ни могущества — одно только отвращение и еще, неизвестно почему, — стыд.