— Ну, друг!

Денеш ответил рукопожатием. Все это время его неотвязно преследовала, не давала покоя строка из какого-то немецкого стихотворения. Она вновь и вновь возникала в его памяти, словно обрывок мелодии на поврежденной грампластинке: «Вот пробил час моей кончины…» Стихотворение было о каком-то умирающем солдате.

Пакаи переступал с ноги на ногу, он уже не чувствовал своих ступней на ледяном булыжнике мостовой.

А Денешу босиком было даже лучше. Уже несколько недель после пыток в застенках Петера Хайна у него гноились и сходили ногти. Пальцы ног воспалились, опухли. Бывали дни, когда он вообще не мог ступить на ноги, и его волоком тащили на нилашистскую «вечерню». Теперь же холодный камень мостовой остудил, утихомирил жгучую боль в ногах, и только тело его, как и у всех остальных, мелко вздрагивало от пронизывающей до костей лютой стужи.

Наконец Шиманди прибыл, скомандовал: «Марш!» Распахнулись ворота.

Мягко, неслышно ступали обутые в одни лишь чулки ноги, и только сапоги нилашистов гулко бацали по мерзлым улицам. Немая процессия мрачно ползла к мосту Эржебет.

Шагавший в голове колонны Шиманди посовещался с другим нилашистом, что-то показывая ему, затем перешел в хвост — присмотреть, чтобы никто не улизнул в темноте.

— За нас отомстят! — шептал Пакаи. — Товарищи обязательно отомстят за нас, слышишь?

…Вдруг Лаци схватил Белу Пакаи за руку.

— Петь умеешь? Только громко! Наши глотки больше нам все равно не понадобятся.

И вот в самой середине группы, неслышно ступавшей по ночной улице, словно вспыхнувший во тьме огонь, зазвенели два молодых голоса:

Маленькая горсточка смертников содрогнулась, заслышав песню. Кто-то из обреченных шарахнулся в сторону и зашикал:

— Замолчите! Зачем вы дразните их?!

Люди, привыкшие много лет кряду ожидать пришествия чуда, верившие в гороскопы, никак не хотели верить в действительность, в то, что с ними происходит. Они все еще думали это шутка — злая, бесчеловечная, но все же только шутка. И они стояли, скованные страхом, ничего не понимая. В их измученном мозгу не отозвалась эхом мелодия, умолкнувшая в Венгрии четверть века назад… Но были и другие, в ком песня нашла отклик, в ком чуть было не умершая ненависть вдруг вновь вспыхнула яростным пламенем… Пусть нет надежды, пусть!.. Двадцать полузамерзших, измученных людей с голыми руками против восьми автоматов…

Только теперь Шиманди спохватился.

— Молчать! — взвыл он, расшвыривая смертников вправо и влево, чтобы добраться до тех, двоих. Но нет — их уже трое. Какая-то женщина стоит рядом с ними и тоже поет:

Громкое пение гулко разносилось по безмолвной улице. Дома были пусты, безлюдны. Но в убежищах, за толстыми стенами подвалов люди услышали далекое пение и проснулись. Одни подумали, что они бредят, другие обрели вдруг надежду…

Шиманди, разъяренный, подскочил к поющим. Опомнились и остальные нилашисты: дулами автоматов они принялись поспешно теснить смертников к стене дома. Но те из обреченных, в ком еще теплился инстинкт самосохранения, опередили палачей. За десять метров в ночной мгле и белую стену трудно разглядеть, не то что человека, а босые ноги не издают шума.

…Исполнилось желание и Лайоша Денеша, он пал в бою, а не как жалобно блеющий барашек на жертвенном камне. В одной из последних схваток заключительной битвы.

Охваченный безумным страхом, бывший дамский парикмахер, ныне командир нилашистского отделения, сжимал в руках автомат, сеющий огонь и смерть. Три бездыханных тела давно уже лежали на земле, но злые пули все еще звенели, расплющиваясь о камни мостовой…

А внизу, в убежищах, люди шепотом рассказывали друг другу, что слышали, как кто-то пел «Интернационал».

Уцелевшим смертникам пришлось тащить тела убитых товарищей к Дунаю. А потом и их — тех, кто, оцепенев от страха, не смог и не посмел бежать, и тех, кто испуганно шикал на смельчаков, — выстроили в одну шеренгу на берегу реки, у моста. В автоматных магазинах было еще достаточно патронов, достаточно для бесцветной смерти в этом бесцветно покорном мире.

Короткий залп только здесь, у реки, был громок. Его отзвук быстро смешался с треском уже разгоравшейся вокруг города перестрелки…

Кое-кто из палачей хохотал, грубыми ругательствами напутствуя на тот свет свои жертвы. Но большинство нилашистов чувствовало: на этот раз забава почему-то не удалась. К тому же четверым узникам все-таки удалось бежать.

Молча, вразнобой топая сапогами, палачи волчьей стаей плелись обратно по Молнарской. Молчал всю дорогу и Шиманди, вздрагивая от страха.