Иван медленно погружается в прохладную тишину, впитывает ее всем телом. Он прощен? Или это только небольшой перерыв, пауза специально для того, чтобы подчеркнуть будущую боль. Вечную боль.

Ну и ладно… Пусть. Пусть потом будет вечная боль и адские муки. А пока он может просто уснуть. Уснуть.

— Здравствуй, Иван. Тебе не холодно?

Иван вздрагивает и просыпается. Но глаза не открывает. Ему приснился этот голос. Почудился, как ночной кошмар. Иначе… иначе сейчас снова полыхнет огонь. Круль пришел снова посмотреть на его мучения…

— Может, кондиционер выключить? — спрашивает Круль. — Он ведь совсем раздетый.

— Не стоит, — отвечает чей-то голос. — Он укрыт одеялом. Все нормально.

— Все нормально, — повторяет Иван.

Губы слушаются. Голос слушается. Боли нет. Пока нет?

Иван открывает глаза. Медленно приподнимает веки.

Свет.

Свет не хлынул в него — медленно просочился, медленно, так же медленно, как Иван открыл глаза.

Белый потолок.

Иван моргнул, потолок исчез и снова появился.

Хорошо.

— Все нормально, — повторил Иван.

— Я выйду, — сказал незнакомый голос, — но у вас всего пять минут.

Тихие шаги, легкий, еле слышный скрип закрывающейся двери.

— Привет.

Это голос Круля. Что он здесь делает?

Иван снова открывает глаза, смотрит вправо. Стена. И дверь. Белая дверь в белой стене.

Иван смотрит влево — белая штора закрывает окно. Но сквозь нее проникает белый ровный свет.

Темный силуэт на фоне шторы.

Глаза снова закрылись.

— Как дела? — спросил Круль.

— Нормально, — ответил Иван. — Что ты здесь делаешь?

— Я? — говорит Круль, и в голосе его звучит удивление. — Действительно… Если честно, я и сам толком не понимаю, что здесь делаю…

Иван осмотрелся внимательнее — рядом с кроватью, на которой он лежал, возвышалась стойка с капельницей.

Трубочка тянулась к его руке. В пластиковом пакете в бесцветной жидкости лениво, по одному, всплывали пузырьки воздуха.

— Это я в больнице? — спросил Иван.

— Нет, в геенне огненной, — быстро отрезал Круль, потом хмыкнул и сказал уже нормальным тоном: — Конечно, в больнице. У врачей. Уже вторую неделю. Я, честно говоря, не думал, что еще раз смогу с тобой поговорить. Удовольствия, правда, никакого, но чувство выполненного долга наполняет все мое существо приятным теплом.

— От тебя воняет серой, — сказал Иван. — Наверное, мне нужен свежий воздух.

— Угу, — кивнул Круль. — Нужен. Ты его вдыхал еще и через четыре дополнительные дырочки — две проникающие и одну сквозную.

— Получается три.

— Получается идиот, — Круль с жалостью покачал головой. — Сквозное ранение засчитывается за две, вход-выход.

— Ладно, уговорил… Но воняешь ты совершенно конкретно… Я в рейде вроде как пообвык, но сейчас…

— Не за что, приходите еще, — сказал Круль. — Не нужно благодарностей.

— За что?

— За то, что я тебя вытащил из-под огня, подцепил-таки пулю в мякоть плеча, почти сутки волок тебя по пустыне, но все-таки вытащил, а врачи ни с того ни с сего тебя взяли и спасли. За это благодарить уже не нужно?

— Спасибо, — сказал Иван. — Только тебе с этого что? Спасибо — спаси Бог. Тебе это не грозит. Благодарю — благо дарю, опять-таки, не для тебя.

— Для только что пришедшего в себя ты слишком болтлив. Спишем на лекарства и послеоперационный шок.

— Послеоперационный?

— Именно. Пуля дошла до сердца. Чуть-чуть — и все. Врач сказал, что даже миллиметр в сторону привел бы тебя к летальному исходу. Одна пуля прошла навылет плечо, вторая — легкое. Ты должен был умереть, но остался жив. Зачем, спросим мы, но ответа так и не получим.

— Из вредности, — сказал Иван. — Из сволочизма характера.

— Самое достоверное объяснение. И как мне это самому в голову не пришло…

Они помолчали.

Иван снова обвел взглядом палату. Что-то тут было не так. Два раза он лежал в госпитале Конюшни, вроде все так и выглядело. Но что-то мешало принять палату как помещение в Конюшне.

Запах? Лекарство смешанное с серой. Пока рядом Круль, чистого лекарственного запаха Ивану не унюхать. Как бы ни старался кондиционер возле окна.