— Феликс, мне было бы легче, если бы ты взял ее в любовницы.

— Так я и знал, — сказал он. Он смерил ее глазами. — Ладно, поговорили и хватит. Иди уложи детей.

Вот и все, и всегда можно поехать к подругам, той или другой, когда дочь уйдет в школу и отведешь Сурена в детский сад, или упросить Феликса пообедать в рыбном ресторане, в «Белграде» или в каком-нибудь из новых, которых сейчас полно, а откроется еще больше, а когда принимаешь друзей мужа, мечешься, как угорелая, голова идет кругом, только ночью иной раз услышишь сквозь сон, как в ванной зашумит и смолкнет вода; самое лучшее — выпить рюмку с мужчинами и не будет нехороших мыслей. Ведь никому не расскажешь, что за эти годы она видела Татьяну всего несколько раз, мельком, только один — лицом к лицу, и как страшно она переменилась, и как сама она, скрепя сердце, прошла мимо в коридорной полутьме, благо, через четверть часа явился Феликс, и как месяц назад, когда Татьяну забрали в клинику, пришел участковый опечатать дверь, и про то, что она видела — про бельевые веревки в комнате, тазы, главное, про ведро, назначение которого с грубоватой прямотой объяснил ей участковый. В церковь она ходит часто — в Ивана-Война у Октябрьской, если идет вечерняя служба, стоит ее, просит церковных старух поставить свечи за мужа и за себя, не зная толком, как надо молиться. Феликс отвозит ее в церковь на одной из машин, на которых ездит по доверенности.

— Ты не зайдешь со мной?

— Нет. Подождать — подожду. Только давай побыстрее.

Оглянувшись в воротах, она видит, как он курит, развалясь за рулем, и в ветровом стекле — отражающееся небо.

Моему собеседнику было за сорок, и времени у нас было вдоволь, чтобы поговорить о себе, о старине. Коньяк, за которым мы коротали вечер, был слишком хорош для наших мест — мы оба ненадолго вернулись на родину и встретились случайно. Ничто не связывало нас, кроме воспоминаний, могил и моего ремесла: люди, как правило, хотят многое выложить писателю. В баре было людно, и хоть он помещался в Доме актеров, актеров среди посетителей не было. Наступали новые времена.

Время горит, как порох, молвил мой собеседник. Однажды тебе говорят, что в паспорт нужно вклеить новую фотографию и так ты узнаешь, что тебе сорок лет. Алик Грановский в Израиле говорит, что я постарел, но я не очень ему верю. Мы не молодеем, это так, и, может быть, многое меняется — но не мы. Ты бы посмотрел на него в его пекарне! В голову бы не пришло, кто он такой. С виду — обычный еврейский булочник, платит налоги, водит в синагогу детей, чтит субботу. Был с ним случай, который столько лет не идет у меня из головы.

Мама, царство ей небесное, недолюбливала его. Она вообще не любила тех, кто умел устраиваться в жизни. Могло показаться, что ему везло в те нищие семидесятые. Фотопромысел тогда процветал, и дела у Алика шли в гору. Не так, конечно, как у Сильвы или Дорика Дохана, но стоял он крепко. Дольщиком у него был Шадловский, помнишь его? После, когда все кончилось, он развелся с той потаскухой, тогдашней женой, получил наследство дяди из Бельгии и перебрался туда. Больше я о нем не слыхал. С Грановским мы не были близкими друзьями. Но я уважал его и товарищи у нас были общие. Все-таки я поразился, когда он обратился ко мне в беде. Впрочем, в беде не выбирают.

Дело было так. Пока они с женами летали обедать на Медео и гуляли в загородных кабаках, их «батраки» работали по всей Сибири. Бригадиры у Грановского, к несчастью, были не первый сорт. Один из них возьми, да помри от запоя в гостинице в Новосибирске. Шадловский тотчас вылетел туда, но милиционеры были быстрее. При обыске в номере бригадира нашли реестры на две тысячи адресов, на которые надо было кидать «работу».

На допросе Шадловский показал, что работал на Грановского.

Я застрелил бы его, не раздумывая, Алик простил. Тогда я впервые подумал, что он терпимей, и, может быть, разумнее нас всех, хоть не поспешил бы назвать это мудростью. Уж больно Алик Грановский не походил на мудреца. Если он и был на кого-то похож, так на армянина с крытого рынка. Залысины, золотые коронки, черные глаза. Неделю спустя он пришел к нам с Гариком Шойхетом. Пришел просить, чтоб мы встретились с сибирской следственной бригадой. Те только что прибыли в город и поселились в гостинице на площади. Ирка Донде — ее ты помнишь, — сказала ему, что они явились по его душу.

Гарик подумал и сказал, что возьмется уладить это дело.

Мы тогда помогали друг другу.

Договорились о деньгах.

Мы приехали в гостиницу, вошли в номер к этим парням, уселись и предложили им по десять тысяч отступного. Приличные деньги, очень приличные по тем временем. Действовали мы без риска. Одно дело — предлагать деньги, другое — дать. До денег не дошло. Ребята были молодые, правильные и злые, как шершни. Больше всего их взбесило, что их, сибиряков, держат за лохов наши фотоволынщики и цеховые. Они клялись, что не пройдет и суток, как они увезут этого жиденка в наручниках в Новосибирск.

Гарик ответил без особой поспешности: «Если мы разрешим вам это сделать». Дальнейший разговор был нелеп.

Из вестибюля мы перезвонили Алику в бар на Свердлова и рассказали, как обернулось дело. Метро было в двух шагах от бара, но он попросил меня встретиться с ним вечером в доме у одного типа, о котором не стоит говорить.

Я пришел, как условились.

Кроме меня там уже были несколько человек. Покойный Валера Диксон, Саша Браверманн, Боша, Саша Козырь. Вино было дрянь, квартира еще хуже. Хозяева держали собак, с которыми охраняли сады. Жена хозяина, гадалка, принесла рыбу и сыр. У нее было доброе сердце, и при виде Алика она не могла сдержать слез. Все это напоминало поминки. Мы пили молча. Наконец, Алик объявил, зачем собрал нас. Он хотел получить совет от каждого.

Я предложил укрыть его в Москве. В Москве проще затеряться, а потом, мы вели дела с москвичами — в основном, с семьями грузин. Другие поддержали меня. Козырь сказал, что Алик может пересидеть у его родни в Ростове. Не думаю, что Алик решил испытать нас, но, может быть, такая мысль у него была. Время тянулось к полуночи, и сознание беды витало в воздухе, как пепел. Алик молчал.

Был он как-то странно спокоен. Месяц назад у него родилась дочь, второй ребенок в семье. Он попросил Ольгу погадать ему. Та взяла его руку, посмотрела ладонь и разрыдалась в голос. И тогда он сказал, что никуда не уедет. И что в тюрьму не пойдет. Как вывернется, пока не знает, но бега не для него. И быть в тягость лучшим друзьям он не желает тоже.