Впереди шли по двое жрецы Ваала, в белых туниках, в широких белых шароварах, в белых митрах, присвоенных жреческому сословию, с мелко завитыми и блестящими, как шелк, длинными бородами. Посреди их, величавою поступью, опустив глаза и скрестив руки на груди, шествовал верховный жрец, и лицо его казалось в сумраке высеченным из черного мрамора. По обе стороны его жрецы, совершавшие жертвоприношение, несли орудия своего служения — нож, топор, веревку и чашу с огнем, и руки их были обагрены кровью последней закланной ими жертвы.

За ними следовали сто отборных музыкантов, игравших чудные мелодии в величественном, размеренном ритме. Они шли по десяти человек в ряд и, когда приблизились к дворцу, свет, струившийся из его дверей, начал переливаться на их серебряных украшениях и на причудливой форме их инструментов.

Позади шли певцы — двести отроков, сто юношей и сто зрелых мужей. То были самые знаменитые из всех певцов, возносивших хвалу Ваалу в стране Ассура. Они двигались сомкнутыми рядами, по десяти человек, в такт тяжелым ударам протяжного ритма.

Пред началом гимна музыканты и певцы разомкнули свои ряды и выстроились по обе стороны широкой мраморной лестницы; то же самое сделали и жрецы; только верховный жрец стоял один на нижней ступени.

Тогда между этими рядами появилась царская процессия, подобная реке из золота, пурпура и драгоценностей, заключенная в ослепительно-белых берегах. Тысяча вавилонских вельмож подвигалась величественною толпой, по десяти человек в ряд, а посреди их, верхом на вороном коне, ехал царь Валтасар в высокой тиаре из белого полотна, украшенной золотом и драгоценными камнями, с золотым скипетром в правой руке. За вельможами и царем следовала длинная процессия носилок, в которых возлежали прекраснейшие женщины Ассирии, приглашенные на пиршество. Шествие замыкалось копьеносцами царской стражи, в вооружении из чеканного золота, в мантиях, украшенных царским гербом, с коротко подстриженными и завитыми бородами, согласно строгому воинскому обычаю.

Когда звучные голоса певцов запели торжественным хором последнюю строфу гимна, царь достиг уже открытого пространства внизу лестницы; он натянул поводья и, ожидая окончания, неподвижно сидел на коне. Как спелые колосья нагибаются под напором ветра, так и царская свита обернулась к монарху и пала ниц в ту самую минуту, как звуки музыки умолкли по мановению верховного жреца. Вельможи, жрецы, певцы и копьеносцы склонились все разом и распростерлись на земле; носильщики опустили носилки и тоже поверглись пред царем и каждая из этих прекрасных женщин преклонила колена в носилках и закутала себе голову покрывалом.

Один только царь сидел прямо и неподвижно на своем коне, посреди распростертой перед, ним толпы. Свет, лившийся из залы, причудливо отражался на его лице, делая еще презрительнее насмешливую улыбку на его бледных губах и накладывая еще более мрачную тень на его опущенные глаза.

Несколько секунд молчание ничем не нарушалось, и легкий вечерний ветерок приносил царю из садов сладкое благоухание роз, точно и земля хотела воскурить перед ним фимиам поклонения и признать его грозную власть.

Затем свита поднялась и расступилась, по обе стороны, и царь подъехал к лестнице, слез, с коня и направился в залу пиршества; за ним последовал верховный жрец и все князья и вельможи и знатные женщины Вавилона, во всей своей красе и великолепии, взошли по мраморным ступеням, и вся эта толпа устремилась широким потоком к бесконечным рядам столов от дверей и до самого подножия золотой статуи Навуходоносора. И тотчас же из-под колоннад снова полились звуки музыки, служители засуетились вокруг столов, позади каждого гостя стал черный невольник с опахалом из пальмовых листьев. Пир начался.

Это был долгий пир. Сердца царедворцев все больше предавались веселью, а темные глаза ассирийских женщин метали взгляды более сладкие, чем все сладкие яства Египта, более властные над душой мужчины, чем крепкие вина юга. Даже сумрачный царь, со впалыми глазами, с лицом, истощенным чрезмерными наслаждениями, даже он улыбался и смеялся, — сначала довольно угрюмо, но все веселее и беспечнее с каждым глотком вина. Его дрожащая рука делалась тверже по мере того, как вина возвращало ему утраченную силу, и не раз принимался он играть черными, как смоль, кудрями и тяжелыми серьгами красавицы., сидевшей рядом с ним.

— Ведь сегодняшний день посвящен празднованию победы! — вдруг воскликнул он, и все смолкли. — В этот день мой родитель, привез в. Вавилон, все богатства израильтян. Принесите мне эти сосуды из храма, я хочу пить из них в эту ночь и сделать возлияние богу богов, Ваалу!

Хранитель сокровищницы предугадал желание царя и приготовил все заранее, так что с последним звуком речей Валтасара в залу вошла длинная вереница служителей, которые несли высоко над головами блестящие сосуды.