Что ж, раз ее Мишель не желает помочь, она управится сама. Лаис припомнился взгляд, каким смотрел на нее контрразведчик при их знакомстве в поезде и потом, после ограбления на Большой Морской. Не может быть, чтобы он не был в нее влюблен. Конечно, он тщательно это скрывает, но ведь ей не нужно слов признания, клятв и букетов, чтобы ощутить направленные к ней чувства. Она вновь нажала на кнопку.

— Чего изволите? — Горничная вновь появилась в спальне хозяйки.

— Приготовь мне ванну и выходной костюм с бордовым жакетом. С венгерскими узлами.

— Ваша милость желает куда-то отправиться? — удивленно захлопала глазами Глаша. — Но ведь барин велел без него никуда не ходить.

— Вот еще! Велел! — неподдельно возмутилась Лаис. — Я, между прочим, не рабыня ему. И даже не жена. Я уже вполне здорова, и у меня есть своя голова на плечах. Изволь выполнять, что я тебе говорю!

— Но ведь Михаил Георгиевич… — испуганно пискнула горничная.

— А Михаилу Георгиевичу передай, что раз уж у него нет времени переговорить с полковником Луневым насчет моего кузена, я сделаю это сама! А теперь пошевеливайся! Не заставляй меня ждать!

Князь Миклош Эстерхази принял из рук почтительного телефониста тяжелую эбонитовую трубку.

— У аппарата.

Он не слишком почитал собеседника. Эрцгерцог Карл, волею случая и сербских террористов ставший наследником имперского престола, казался ему хилым выскочкой, неспособным не то что править таким огромным и разношерстным государством, как Австро-Венгрия, но и вообще занимать сколь-нибудь серьезное положение в армии или при дворе.

Долгое время его император считал так же. И была бы эрцгерцогу Карлу уготована судьба обычного светского бездельника, когда б не трагическое стечение обстоятельств. Внучатый племянник императора теперь оставался ближайшим родственником мужского пола старейшего из государей Европы. Понимая, что дни его сочтены, император Франц-Иосиф скрепя сердце приблизил к себе двадцатисемилетнего «юнца» и велел министрам докладывать все государственные дела не только ему, но и престолонаследнику.

К счастью, князь Эстерхази избежал участи всякий раз обсуждать с этим профаном стратегию тайной войны. И все же до недавнего времени в императорском дворце им приходилось сталкиваться часто. Миклош Эстерхази, конечно, понимал, что не сегодня-завтра эрцгерцог Карл взойдет на трон, и потому старался выглядеть в его глазах немногословным, суровым, но верным службистом. В будущем его богатства и приобщенность к тайнам политических баталий должны были открыть князю дорогу к сердцу очередного монарха так же, как и нынешнего. Но сейчас он мог себе позволить не утруждаться излишней почтительностью.

— Здесь эрцгерцог Карл, — донеслось из трубки сквозь треск и шипение.

— Я слышу вас, Ваше Императорское Высочество, — суровым голосом подтвердил князь Миклош.

— Фон Гетцендорф, ссылаясь на вас, сообщил, что Эльзасский корпус, который должен был направляться в подкрепление ко мне, отправляется для усиления 7-й армии.

— Это верно. По нашим сведениям основной удар будет нанесен именно здесь. У вас же ожидается только отвлекающий. Я прошу вас, продержитесь, Ваше Императорское Высочество.

Государь-император шел по улице, любезно отвечая на поклоны местных жителей, откуда-то уже прознавших о прогулке самодержца. Конвойцы [24] , высокие, статные бородачи в алых черкесках с серебряным галуном в черных мерлушковых папахах, с кавказскими кинжалами и шашками у пояса, грозно взирали по сторонам, всем своим видом давая понять, что пощады притаившемуся смутьяну лучше не ждать.

Царь неспешно шел по тротуару, временами отряхивая с рукавов шинели падающий снег и ведя обстоятельную беседу с начальником собственной Военно-походной канцелярии.

События последней недели вызывали у Николая II глухое раздражение: безобразная сцена с Распутиным во дворце, отъезд Аликс, а затем и предстоящая встреча с председателем Государственной думы были достаточно неприятны ему, чтобы испортить настроение на весь оставшийся день перед отъездом в Ставку Верховного главнокомандующего. Но усвоенная с детства привычка никогда не демонстрировать своих чувств заставляла государя держаться как всегда спокойно и приветливо.

Он чертовски не желал встречаться с господином Родзянко, ему был откровенно не по нраву сей малоросс, возомнивший себя не то спасителем Отечества, не то пророком новой истины. И все же отказ от встречи сейчас, перед отправлением в действующую армию мог вызвать нежелательные пересуды в обществе. С этим, что ни говори, приходилось считаться. Тем не менее Николай II старательно оттягивал начало беседы, предпочитая раскланиваться с «односельчанами», а не вести дебаты с председателем Государственной думы.

— Знаете, Владимир Николаевич, — отвечая на приветствие встречного патруля, произнес император, — вот вы недавно сказывали, что народ любит меня. А мне вдруг вспомнилась библейская история, удручающая меня с детства. Народ, кричавший «Осанна!» Христу, въезжающему в Иерусалим, ведь это же тот самый народ, что спустя всего несколько дней вопил у подножия Голгофы: «Распни его! Распни!»

Помните, два года назад, когда отмечался юбилей дома Романовых, мы ездили в Москву, затем в Кострому? Помните Тверскую улицу, увешанную знаменами, заполненную простым людом, стоящим на тротуарах, на балконах, даже на крышах? Казалось, они счастливы жить с нами единой жизнью, дышать единым воздухом.