— Я понял, мой государь, — поклонился Иоанн Аксух. — Что еще передать моему человеку?

— Передай ему вот что: Бриттия в прежние времена была частью империи, и лишь несчастливая судьба исторгла ее из оной. Когда Мстислав, пойдя войной в те земли, сможет одолеть нынешнего правителя и твердой ногой стать средь бриттских холмов, мы с радостью признаем потомка Мономаха кесарем в этих исконно имперских владениях.

— Я не премину сообщить ему вашу волю.

— Да уж, конечно, не премини, — кивнул василевс. — И еще. Слова — это всего лишь слова, сколь бы лестными они ни были. Распорядись заготовить рескрипт о возведении Мстислава в кесарское достоинство. Позаботься также о том, чтобы наши ювелиры изготовили подобающий венец для будущего повелителя бриттов.

— Я непременно сделаю все, как вы велите, мой государь.

— Зеленые! — взорвались ревом трибуны. — Зеленые победили!

— Как просто даются нелепые победы. — Втайне радуясь, что более не обязан присутствовать при этом всенародном ликовании, Иоанн Комнин поднялся и, устало опираясь на вызолоченный, изукрашенный каменьями посох, направился к выходу.

Колонна неспешно тянулась, углубляя и без того наезженную колею проселочной дороги. Сберегая «конскую силу» до более важного случая, Джордж Баренс двигался шагом, чуть в стороне от тянущихся к горизонту возов. «И все же, — думал он, — как велика в человеческой натуре тяга к познанию запретного, тайного… Вероятно, еще с райского сада и пресловутого яблока, скормленного Еве лукавым змеем. А может быть, со времен Дельфийского оракула».

Ему воочию припомнился треножник в виде трех сплетенных змей, чаша, клубящийся над сосудом тайн смрадный дым и опьяненная жрица, выкрикивающая бессвязные слова, неведомым образом складывающиеся в мудреные, но точные пророчества.

«Как ни вникай, как ни исследуй историю человечества, вся она, как одежда швами, пронизана упоминаниями о вестниках грядущего, о прорицании сокрытого, о пророчествах и внезапном открытии запредельного. Не могло же это все появиться ниоткуда? Из естественного желания знать все загодя?! Обретение подобных сокровенных знаков свыше во все века было пусть и не обычной, но тем не менее частью повседневности. Таким себе ожидаемым чудом. Почему — вопрос. Откуда?»

— Джокер-1 вызывает Джокера-2 и Звездочета. Я, кажется, придумал, как проникнуть в особливую молельню!

— Организовать туда экскурсию зарубежных туристов? — тут же выпалил Лис. — Шо-то мне подсказывает, не поведется Мономах на такую ботву.

— Нет, — заговорщицким тоном, откровенно радуясь собственной выдумке, промолвил Камдил. — Совсем другой вариант. Впрочем, надо сказать, лежавший близко к поверхности.

— Слушай, недрокопатель, не тяни! Шо ты там надумал?

— Как говорил Шерлок Холмс, «элементарно, Ватсон!». Кстати, именно он и натолкнул меня на мысль.

— Милый мой племянник, — озадаченно заговорил Баренс, — признаться, я тоже с нетерпением жду объяснений. Но должен тебе напомнить, что после вашего злосчастного рандеву на днепровской круче за каждым нашим шагом следит множество глаз. Причем весьма зорких.

— Ну, вот и прекрасно! Эти самые глаза обеспечат нам алиби.

— Капитан, шо за нездоровый блеск ума? Мне не нравится слово «алиби» в приложении к «Русской правде». Оно там, мягко говоря, не упомянуто.

— Джентльмены, ну что вы в самом деле! Давайте вспомним, что я здесь тоже не только своей, верней, институтской волей, но и Божьим промыслом, если, конечно, верить Бернару Клервоскому. И, стало быть, грех этим не воспользоваться. Мой план таков.

Беседа продолжалась еще несколько минут, покуда Лис, слово которого обязательно должно было быть последним, подытожил:

— Да, Божий промышленник, есть мое авторитетное мнение, шо наворотим мы тут делов по самое не балуйся.

Как обычно, ближе к вечеру, когда привал обещал отдых после долгого дня пути, все многочисленные участники похода разместились вкруг костров, спеша разбить шатры, приготовить ужин и отойти ко сну сытыми и довольными, дабы поутру вновь пуститься в дорогу во исполнение непреклонной княжьей воли.

Для самого Великого князя, его ближних и вельмочтимых гостей, когда позволяла погода, выставлялись длинные столы покоем, за которыми не зазорно было бы пировать и в княжьем тереме. Поверх вечернего пиршества натягивался обширный навес, смахивающий на купол цирка-шапито. Внутри его прыгали и кувыркались плясуны, голосили задорные припевки скоморохи, а под конец трапезы, когда съеденное и выпитое уже изрядно давало о себе знать, заводили бесконечные песни гусляры, повествуя о великих подвигах Ильи Муромца и побратима его Добрыни Никитича, о великане Святогоре, которого и земля снести не могла, и торговом госте Садко, ходившем в подводное царство радовать напевами самого морского владыку.