— Да бог с ними, с делами! Оно нас ест, пока не съест до конца. Ты лучше посмотри сюда.

Лис включил картинку, демонстрируя торчащую на колу, воткнутом среди двора, голову убитого Мстиславом речного чудища.

— Я еще когда мы въезжали не въехал, ну, в смысле, не понял, шо это за пугало такое для пущего устрашения ворон. По-твоему, это шо?

— По-моему, — с легким раздражением начал Вальдар, — это передняя треть крупного нильского крокодила.

— Спасибо, капитан, утешил, значит, либо одно, либо из двух!

— В смысле?

— Либо у меня не белая горячка, либо белая горячка у нас обоих.

— А конкретнее?

— Как утверждают предки гордых укров, это — башка страшного чудища, терроризировавшего местных рыбаков в тутошних водах еще буквально пару-тройку недель назад.

— Что за бред? Нильский крокодил, переплывший Средиземное и Черное моря, поднявшийся вверх по Днепру через пороги…

— Не, капитан, это еще присказка. А сказка в том, шо, как утверждают аборигены, во время жаркой схватки крокодил не только поднимал голову на длинной шее над водою чуть ли не на три сажени, но и обвивал этой самой шеей ноги богатырского коня.

— Да ну, быть такого не может!

— А ты у кого хошь спроси — здесь только безглазый этого не видел.

— Не понимаю!

— Вот и я о том же. Стало быть, горячка. Белая, как знамя французского короля. Кстати, а с какого перепуга у французского короля белое знамя?

— Погоди, — улучив момент, перебил его Камдил, — послушай лучше, что наш старый приятель Майорано мне пытается втолковать.

— …И тут я слышу, как Гаврас своим людям говорит, чтоб они были к вечеру готовы к отъезду. Я сначала не обратил внимания. Действительно, почему нет, Симеон как-никак сын архонта, он любезно оказал нам честь, сопроводив до Киева, но пора и в Херсонес. Однако потом…

Анджело Майорано замялся.

— Ну что же вы, говорите.

— Я невольно услышал, как госпожа Никотея разговаривала с Мафраз. Она говорила на ее родном языке довольно громко, не подозревая, что я понимаю ее речь. Так вот, она сказала, что Гаврас отправляется с рассветом, а заполночь он просил ее скрытно прийти в какое-то уединенное место здесь неподалеку над Днепром, ибо он должен сказать ей что-то очень важное, от чего зависит судьба империи.

Не ведаю, что такого он намерен ей сказать и кого достославный турмарх опасается при княжьем дворе, однако нынче во время беседы севасты с князем Мстиславом я видел, какими глазами смотрел на эту пару Гаврас-младший. Готов поставить свою душу против дырявой шляпы, что он влюблен в нее до беспамятства. Эта страсть может толкнуть его на любые безумства.

— Почему же вы решили сообщить об этом мне?

— Мы с вами оба итальянцы и знаем, что такое любовь и что такое рыцарство. Севаста юна и неопытна, и кажется мне еще очень наивной. Госпожа Никотея сказала мне, что днем здесь душно и пыльно, и потому она желает прогуляться ночью. Вы можете себе это представить? Прогуляться ночью!

Она просила меня сопровождать ее на прогулке. Это, конечно же, разумная мера предосторожности с ее стороны, однако если Симеон Гаврас и впрямь удумал похитить ее, то их будет пятеро против меня одного, и все они опытные воины. Боюсь, что мне одному не справиться. А если вдруг что-нибудь произойдет с севастой, полагаю, даже на морском дне нам не укрыться от гнева ее дяди василевса, князя Мстислава, его отца и уж бог весть кого.

— Капитан, вопрос, уже набивший кому-то шо-то вроде оскомины. Ты ему веришь?

— А стоило бы?

— Ну, ты вообще склонен верить во всякие романтические глупости.

— Я понял вас, дон Анджело, и непременно буду рядом.

— Но вы же понимаете, дело весьма щекотливое. Под угрозой честь благородной дамы. Чем меньше людей будет знать о нем…

— Можете не говорить мне этого.

Анджело Майорано с удовольствием смотрел на обнаженную девицу, радостно ощупывающую заслуженную обнову. Такого щедрого полюбовника ей еще встречать не доводилось. Огрызок луны, освещавший почти райские кущи, был не так велик, как бы того сейчас хотелось капитану «Шершня», но все же позволял любоваться ласкающей глаз картиной.

Закончив осматривать подарки, блудница с наработанной резвостью начала примерять обновы, продолжая впотьмах строить глазки щедрому иноземцу. «Эк я ему приглянулась, — кружилось в ее смазливой головке. — Вот бы ему неделю здесь пожить, а то и две». Большего деваха и в мечтах не представляла.

Управившись с дорогими одеждами, она поворотилась, демонстрируя, как сидит платье. И в этот миг тяжелая, точно кузнечный молот, рука Мултазим Иблиса резко опустилась ей на затылок. Ночь вдруг окрасилась ярко-алым, чтобы тут же померкнуть.