— Право, я тебя вижу всегда в трансе… Подвезти?

Я не говорю ни «да», ни «нет», просто хватаюсь за ручку дверцы, вскакиваю в машину, и мы уже мчим по Елисейским Полям наверняка с недозволенной скоростью.

— Я даже не знаю, как тебя зовут…

— Называй как хочешь…

— Хорошее начало…

— А не лучше ли тебе узнать, где я живу, разве ты везешь меня не домой?

Он останавливает машину, глушит мотор и поворачивается ко мне:

— Так как же тебя зовут?

— Меня зовут Хелл.

— Как — ад?

— Абсолютно точно.

Он снова трогается, говорит:

— Андреа.

— Прости?..

— Ты же прекрасно слышала.

В моем мозгу словно вспышка: мертвенно-бледное лицо Кассандры, когда она увидела, что я села в машину, рассказы за ужином об этом Андреа, о его нигилистических высказываниях, о его кошмарных пороках (короче, я кое-что уже знала о нем, да и удивительно было бы, если б в том мире, в котором мы живем, не знала), — и еще та восторженность, которая охватила меня два месяца назад на авеню Монтень… И теперь, хотя только недавно я наслушалась о нем столько плохого, эта восторженность всплыла в моей памяти, перечеркнула все его безобразия и вспыхнула с новой силой, примирив меня с тем, что вроде бы должен внушать этот человек, которого мне так расписали.

— У меня плохая слава, правда?

С той минуты, да, с той минуты, когда он назвал себя, я сижу с ошеломленным видом и молчу.

— Ты сам знаешь… — наконец отвечаю я.

Несколько секунд он молчит, потом оборачивается ко мне с легкой улыбкой:

— И ты тоже.

Потом он спрашивает меня, не проголодалась ли я, я отвечаю, что нет, он говорит, что стесняется сказать мне, что он очень хочет побыть со мной, но пойти к кому-нибудь внашем обществе абсолютно неприемлемо, вот и приходится, чтобы не прослыть дураком, скрывать свои самые бескорыстные желания под эгоистическими предлогами и даже под гнусными намерениями: легче заставить меня поверить, что он всего лишь ищет кого-нибудь, все равно кого, чтобы вместе поужинать, или еще хуже, что ему захотелось потрахаться, а я оказалась на его пути, я ему подходила, вот и все, чем признаться, что я его заинтересовала, заинтриговала, что уже два месяца он не может заставить себя днем и ночью не думать о той светлой встрече у «BabyДиор», и вот само провидение привело его в полночь на эту темную воскресную улицу, где он меня нашел и увез. Потом он добавляет, что я могу не верить ни единому его слову и сама должна сделать выбор, а я смотрю в его глаза и говорю, что умираю с голоду.

Он выезжает на авеню Пьеа I де Серби и паркуется перед массивной резной дверью. Вышибала у дверей, огромный детина, явно не в духе, но кивает головой. Должно быть, Андреа завсегдатай здесь, потому что этот цербер при виде его почти улыбается.

Он пропускает нас. Конура, жалкое бистро. Крохотный зальчик с низким потолком, там и тут расположились несколько мафиози самого низкого пошиба, с ними такие же уличные девки. Мне кажется, будто я нахожусь в избе — стены бревенчатые, деревенская мебель — и если я выйду отсюда, то окажусь в лесах Урала между стаей волков и парой беглецов с сибирских рудников. Мы садимся, я разглядываю сидящих в зале. Не лучшая часть общества. У мужчин на лицах застыла горькая гримаса. Какой-то верзила с отвислыми щеками и две проститутки, плохо перекрашенные блондинки, груди почти в тарелке, ошалело уставились на меня. Одна — старуха со следами порока на лице, истасканная, а вторая такая молоденькая… Мать и дочь? Сводня и ее жертва?

Музыка чудовищная. Около кухни два югослава, возраст которых даже трудно определить, по виду просто проходимцы, ссорятся из-за грязной пачки иностранных денег, осыпают друг друга ругательствами на своем языке. Фильм низшей категории. Я заказываю карпаччио и сигареты. Андреа только бутылку водки. Попытка поднять себе настроение? А я-то думала, что он и правда голоден. Я не понимаю, зачем он привел меня сюда. Какой-то декаданс. Я едва прикасаюсь к своему карпаччио, мои хорошие манеры здесь неуместны. Музыка стихает. Что будет еще? Сведение счетов, групповой секс? Я поднимаю голову от тарелки. В центре зала какой-то ужасный итальянец с двенадцатиструнной гитарой протягивает руку молодой проститутке, она заливается румянцем, встает, он берет несколько аккордов, ему вторит откуда-то выскочивший скрипач, еще один… И я слышу голос проститутки. Эта песня мне знакома, русская песня, восхитительная песня. Проститутка и итальянец кажутся чем-то единым, их голоса сливаются, звучат с неописуемой интонацией. И неожиданно этот маленький зал предстает предо мной совершенно иным. Андреа то прижимает меня к себе, то отстраняется. Я вся полна неожиданнойкрасотой дуэта этих двух жалких людей, я дрожу. Все, даже источенные жучком стулья, приобретает иной вид.

Песня кончается, мой восхищенный взгляд встречается с взглядом итальянца. Он подходит ко мне:

— Вы споете, мадемуазель?

Я отказываюсь. Он настаивает. Настаивают и другие музыканты, настаивает Андреа, настаивают все сидящие в зале. Я в смущении. Словно в дурном сне я встаю, беру микрофон. Меня спрашивают, француженка ли я, предлагают мне выбрать песню. Единственная, которая знакома мне, это песня Лео Ферре.

Блуждающий луч старенького прожектора нацеливается на меня. Воцаряется тишина. Я в центре внимания. Я сжимаю ладонями свои обнаженные плечи, меня бьет дрожь. Старомодная высокопарность этой очень жизненной песни и мое молодое возбуждение как нельзя лучше соответствуют друг другу. Спотыкаясь, я выхожу в своих сапогах от Прады. Переминаюсь с ноги на ногу. И наконец начинаю куплет:

— Со временем… уходит, все уходит…

Я принимаю томный вид, в моем голосе звучат мелодраматические нотки:

— Со временем…

Я смотрю на Андреа.

— …все исчезает…

Он не спускает с меня глаз, его взгляд меня волнует.

Мне удалось найти ключ к непонятной для меня среде этого жалкого заведения, заполненного обездоленными эстетами. Теперь я одна из них.

— Со временем… уходит любовь.

Конец. Мне аплодируют. Я с улыбкой раскланиваюсь. С ироничной улыбкой. В свой адрес.

Я сажусь рядом с Андреа, он наливает мне водки. С соседних столиков сыпятся комплименты. От людей, на которых я даже не взглянула бы, встретив их на улице. Я благодарно улыбаюсь в ответ.

Вечер продолжается. Мы беседуем с Андреа, и в моей голове никак не укладывается, какая связь может быть между ним и теми мерзкими выходками, о которых мне поведала Виктория.

Он рассказывает о ресторанах, о том, что ему больше нравятся нью-йоркские, из-за их интерьеров, говорит, что любит Париж и не смог бы жить нигде, кроме Парижа, что он жил в Лондоне, в Нью-Йорке, но любит только Париж за его еретическое прошлое, им струятся стены и насыщен воздух на улицах, любит за свет уличных фонарей, отражающийся на мокрых тротуарах, за грустные лица за стеклами кафе.