Девушка сердито тряхнула головой: с чего это она себе портит настроение? И тут же тревожно вскинула руку к волосам: не потерялась ли красивая заколка, позаимствованная на ночь у хозяйки?.. Нет, вот она, держится! Сейчас надо пробраться в дом, не разбудив старуху. Положить на место браслеты и заколку: незачем госпоже знать, что в ее украшениях служанка на танцульках щеголяет! А потом приняться за приготовление завтрака. Отоспаться можно днем, когда хозяйка приляжет вздремнуть после обеда.

Девушка прошла вдоль невысокого заборчика из досок, выкрашенных в зеленый цвет, свернула за угол — и досадливо ахнула.

Неподалеку от калитки стояла низенькая, кругленькая женщина с седыми волосами, закрученными в тощий узел, похожий на кукиш. Уперев руки в бока, она сокрушенно разглядывала выломанную из забора доску.

Вот уж незадача так незадача! Прешрина Серая Трава, та дрянь, что сдает госпоже домик. Сама-то перебралась к дочери — а сейчас, наверное, пришла за бельем госпожи, чтобы постирать. Вон и корзинка в руках…

Девушка поспешно набросила на голову шаль, спрятала под нею руки, чтобы змея-сплетница не увидела на служанке хозяйкины браслеты и заколку.

Прешрина оторвала возмущенный взор от изувеченного забора и начала гневно:

— Нет, что за безобразие! Новенький забор, недавно покрасили! Куда смотрят ночные сторожа! Вот руки бы обломала… кнутом надо за такое…

Тут женщина сообразила, что перед нею стоит второе нарушение порядка и приличий, живое воплощение распущенности и бесстыдства.

— Гортензия?! — взвизгнула она. — Ты что здесь делаешь? Почему не со своей хозяйкой?.. A-а, понятно! На танцульках хвостом вертела, паршивка наглая?

Продолжая громко сетовать о развращенности нынешней молодежи, Прешрина подошла к калитке, привычно просунула руку меж двух штакетин, поддернула засов (если не знаешь хитрость — не откроешь), отворила калитку и зашагала к крыльцу.

Гортензия поспешила за нею, но не удержалась, на ходу огрызнулась:

— Дочку свою учи!

— А чего ее учить? Она в твои годы по кустам с парнями не шастала, песок спиною не мяла! Вот погоди, нахалка, потолкую я с твоей госпожой…

Обе женщины поднялись на крыльцо, и старшая раздраженно дернула подбородком в сторону замка:

— Что стоишь, бродяжка портовая? Открывай!

Гортензия скользнула рукой по поясу — и обмерла. Ключа не было! О Безымянные, где она его обронила?

— Ты еще и ключ потеряла?! — правильно истолковала ее замешательство хозяйка дома. — Вот паскуда, а?

Прешрина сдернула со своего пояса ключ, с лязгом вставила в замок, приговаривая:

— Ну, если госпожа не задаст тебе трепку… ну, тогда я не знаю, куда катится мир!

Ладно бы еще трепку, тоскливо подумала Гортензия. А если выгонят на все четыре ветра — куда ей тогда идти? Назад, в порт, на смех прежним подружкам? Шить мешки на складах, стряпать похлебку для грузчиков? А ведь она так задавалась, так хвасталась своим нарядным платьицем, своей аккуратной прической, своим изящным новым прозвищем, полученным от госпожи…

Гортензия задержалась в прихожей, пропустив вперед себя Прешрину: девушка надеялась за ее спиной незаметно снять браслеты и заколку для волос. Но успела только сбросить с головы шаль: пригвоздил к полу пронзительный вопль, донесшийся из комнаты.

Впрочем, оцепенела Гортензия лишь на мгновение, а потом кинулась на крик.

В комнате ее ожидало то, что показалось ей сначала нелепым, а потом ужасным.

Ее старая госпожа в своей длинной ночной рубашке с синими розочками у ворота лежала на полу возле большого сундука. Голова ее виском прильнула к краю крышки, жидкая седая косица, перекинувшись на лицо, испачкалась в крови. Подол рубахи задрался до икр, обнажая босые тощие ноги.

И не кровь даже, а вид этих беспомощно оголенных ног сразу заставил девушку поверить: старуха мертва!

Гортензия перевела растерянный взгляд на Прешрину. Та была потрясена: орать уже перестала, но еще разевала рот, как вытащенная на берег рыба.

Но смятение быстро прошло. Очнувшись, обе женщины с причитаниями кинулись к мертвой госпоже, убедились, что помогать ей действительно поздно, и вдвоем перенесли щуплое тело на кровать. Одеяло было откинуто, подушка смята.

— И что ей среди ночи на той полке понадобилось? — горько вопрошала Прешрина, которой до боли жаль было потерять выгодную постоялицу.