— А нечего покупать у всякой швали краденое, — поспешно вмешалась хозяйка, гася спор.

Ларш глянул на мрачную тощую Сариви. А ведь для нее и впрямь эта горстка медяков была солидной суммой, да и к Мотыльку она, наверное, успела привязаться.

Пальцы юноши скользнули к поясу, где была завязана серебряная монета. Последняя.

«А, ладно. Я сегодня обедаю у тетушки, заодно и деньжат перехвачу…»

Решительно дернув узел, Ларш извлек монету и протянул ее Сариви:

— Держи. За тявчика.

Девица убрала руки за спину и шагнула назад. Всем своим видом она показывала, что не попадется в непонятную ловушку, которую ей подстраивает «краб».

— Бери, не бойся. Я с Дочери Клана куда больше получу, раз так быстро нашел собачку.

Рейха, такая же бледная, как Сариви, приняла решение:

— Бери, дуреха, раз господин давать изволит.

Сариви с опаской взяла монету с ладони Ларша…

Когда Ларш и Мирвик уже шли прочь от Ракушечной площади, Спрут, поглаживая угревшегося у него за пазухой Мотылька, сказал:

— Запуганные они, эти циркачи. Даже не попытались спрятать собачонку.

— А то! — задумчиво откликнулся Мирвик. — В этих фургонах, на конюшне, на окрестных пустырях столько потайных местечек — хоть свору прячь! А они враз выдали нам тявчика. С чего бы это?

В кабаке «Плясунья-селедка» никто не радовался утру.

Кабатчик хмуро подсчитывал выручку, утомленно тер затылок и мечтал завалиться спать. Его жена, недавно проснувшаяся, столь же хмуро выметала за порог грязную солому, смешанную с мусором. За дверью на солому налетали тощие куры, сердито квохча, выбирали в куче крошки лепешек, рыбьи головы и прочие объедки.

Служанка за спиной хозяйки рассыпала по земляному полу свежую солому.

Обе женщины обошли по широкой дуге угол, где дремал могучий, лохматый Хрясь, известный громила и буян. Рядом маялся дружок Хряся — мелкий, щуплый, морщинистый, похожий на наррабанскую обезьяну. Его так и называли — Макака, но чаще за глаза, потому что этот несолидного вида человек был обидчив и споро пускал в ход нож.

Макака с трудом разлепил сухие губы:

— Хозяйка, водицы бы…

— Колодец во дворе, вода бесплатная, — сдержанно отвечала хозяйка.

Макака дернулся было встать, но тут же вскинул руки к вискам и страдальчески поморщился.

Переступив полосу света, золотившуюся на свежей соломе, вошел со двора рослый кареглазый парень. Он был без рубахи, капли воды светились на загорелой коже, с темных волос стекали струйки. Похоже, этот уже полечился у колодца.

Хозяин выдавил приветливую улыбку. Незнакомец ночь напролет угощал Хряся с дружком, сам пил мало — а к утру честно расплатился за всю компанию.

Отжимая ладонями длинные волосы, моряк подмигнул трактирщику:

— Ну-ка, хозяин, поднеси моим друзьям для поправки!

Трактирщик выразительно поднял бровь.

Моряк кивнул: мол, беру на себя…

Успокоенный трактирщик взял два небольших кубка, плеснул в них из глиняной бутыли, которую извлек из-под стойки:

— Для похмельных держу. Покойника с костра подымет.

Разговор разбудил Хряся. Тот приподнялся на локтях и тупо, но одобрительно следил покрасневшими глазами за приближающимся трактирщиком.

«Снадобье» и впрямь оказалось действенным. Макака перестал морщиться, а Хрясь, хоть и не без труда, поднялся на ноги и сипло потребовал воды.

Кареглазый моряк предложил почтенной компании перебраться к колодцу, чтоб не гонять прислугу за каждым ковшом.

— Угу, — одобрил идею Хрясь. — Я этот колодец враз выдую.

Колодец не колодец, а ведро Хрясь осилил почти наполовину, после чего недобро свел глаза на незнакомом моряке:

— Кто таков?

— Хрясь, ты чего? — вмешался Макака. — Это же наш друг Фарипар. Он же нас всю ночь угощал.

Судя по злобной роже, Хрясь собирался сорвать на незнакомце утреннее скверное настроение. Но слова приятеля изменили направление его мыслей:

— Еще погуляем?

Лицо матроса стало скорбным:

— Вот! Не осталось мужчин в Аршмире! Всё «погуляем» да «погуляем»… Нет чтобы сделать то, про что всю ночь орал… вражину своего измордовать… Нет, на это аршмирцев не хватит. Да у нас на Берниди этому гаду переломали бы все бимсы и шпангоуты…

— Какому гаду? — не понял Хрясь.

— Десятнику Аштверу, — уточнил Макака, у которого мозги работали лучше, чем у его дружка.

Новый знакомый, оказавшийся бернидийцем, напомнил: