Если бы «тысячелетний рейх» дожил до восемнадцатилетия Кронци, то есть до 1948 года, то сын Бормана безусловно попал бы в один из «Рыцарских замков» в Гроссинзее, Зонтхофене или Мариенбурге, где на тысячу воспитанников приходилось пятьсот преподавателей и инструкторов. Правда, после шестилетнего обучения в «школе Адольфа Гитлера» Кронци обязан был бы еще два с половиной года отработать в «Службе труда рейха», либо четыре года пробыть на партийной работе, но сына Бормана, конечно, от этих повинностей освободили бы.

Молодая элита буквально рвалась поскорей попасть в эти «рыцарские замки», окруженные мистическим ореолом тевтонского рыцарства.

Чему их там учили, можно судить хотя бы такому стандарту, утвержденному Леем:

«…По шесть часов в день должно быть уделено верховой езде, поскольку это укрепляет и поддерживает ощущение полного господства над живым существом».

Именно эта цель — достижение господства над живыми существами — и была сутью всего воспитания и образования молодежи Третьего рейха.

«Любое знание есть диверсия против самообладания, — считал Гитлер. — Национал-социалистическое государство должно стоять на двух образовательных идеях. Первое — разжигание огня в сердце моей молодежи и внедрение в ее разум понятия расы. Второе — готовность победить или умереть. <…> Конечная цель образования моей молодежи — создание нового человека, фанатически преданного национал-социалистической идее»

А ведь в течение четырех предшествующих «Третьему рейху» столетий образовательная система Германии считалась лучшей в мире. В Германию всегда ехали учиться. Как нацистам удалось развалить эту систему всего за два года?!

«Инновации — вот ваш инструмент, — поучал все тот же вредоносный Лей министра образования Руста. — Под маркой экспериментов и заимствований иностранного опыта смело наносите удары ломом».

«С университетами проще, — продолжает он же. — Дать трибуну Хайдеггеру, вычистить остатки самоуправления, менять преподавательский состав, поменьше часов в аудиториях, побольше на воздухе… В университетах хороший дух. Когда я сам учился, еще до Первой мировой, у нас и тогда уже хорошо пахло патриотизмом».

(Для сравнения: автор этих строк для обучения собственных детей, живших в Париже, пригласил трех итонских профессоров.)

Руста поучал и Геббельс. «Преподавание религии, — писал он, — должно вестись во всех школах, но в самом темном углу, куда никому не хочется заглядывать. Через несколько лет мы выпустим оттуда учителей-священников прямо под наши знамена».

Во время допросов перед началом заседаний Нюрнбергского трибунала бывшие вожди говорили, что не понимают, как и почему у некоторой части немецкой молодежи вдруг проступила такая звериная, садистская жестокость. Кальтенбруннер, например, заявил следователю, что когда молодые, даже юные солдаты СС соревнуются в меткости стрельбы из огнеметов по играющим на футбольном поле польским детям, то они, безусловно, «находятся под воздействием каких-то наркотических препаратов». А Юлиус Штрейхер, доказывая цивилизованность национальной политики Германии, показывал один из пунктов инструкции для руководителей Гитлерюгенда, подписанного его главой фон Ширахом, по которой командирам отрядов вменялось в обязанность «предотвращать или не допускать драки членов нацистского молодежного союза с еврейскими детьми». Следователь в ответ зачитал абзац из учебника биологии под редакцией Гауха, 1938 года издания:

«Животный мир следует классифицировать на представителей нордической расы и низших животных». Дальше следователь задал вопрос: «Зачем детям приказывать не трогать «детенышей низших животных», если взрослым будет приказано их убивать?» — «Ваш вопрос показывает, что вы ничего не смыслите в воспитании, — ответил Штрейхер. — Наш ребенок растет в системе запретов. Система поднимается вместе с ним. Наш юноша никогда из нее не выйдет. Вот почему наш солдат всегда выполнит приказ».

Любопытно, что, находясь в Нюрнберге, Герман Геринг признал-таки одну «ошибку», совершенную национал-социалистами в воспитании своей молодежи.

««Отвага безграмотности», превозносимая фюрером, — писал Геринг, — действенна в победоносном наступлении. Но в трудных, позиционных сражениях необходимо было иметь в резерве полки интеллектуалов».

В апреле 1943 года старший криминальный советник (штурмбанфюрер СС) Отто Штамм представил своему начальству обычный доклад о работе своего подразделения, одним из пунктов которого значилась «ликвидация тридцати подпольных квартир в Берлине», с перечислением адресов, имен арестованных подпольщиков, а также нескольких берлинских заводов, на которых ими велась «подрывная» работа. Доклад, повторяю, вполне рядовой, но именно этот пункт кто-то, видимо начальник Штамма, обвел красными чернилами и, судя по всему, переправил документ выше, потому что поверх подписи старшего криминального советника стоит регистрационная печать Отдела «охранных арестов», которым руководил Генрих Мюллер. Доклады чиновники аппарата СС обычно «футболили» наверх в случаях «политической неясности», то есть — редчайших. Что же в этом пункте доклада показалось неясным начальнику Штамма? И вот, в том же апреле сорок третьего, шеф Мюллера Кальтенбруннер все разъяснил:

«Рейхсфюрер (Гиммлер. — Е.С.) требует прекратить пагубную практику завышения цифр… Тридцать подпольных квартир в Берлине — пропаганда двух-трех изменников, вроде Шоллей в Мюнхене!.. Эти тридцать «белых роз» не более чем постсталинградский синдром страха наших сотрудников».

«Шолли в Мюнхене» — Ганс и София — создали студенческую антифашистскую организацию под названием «Белая роза», занимавшуюся составлением и распространением листовок, открытыми протестами против внедрения «оглупляющей культуры» в форме диспутов с профессорами университета, и нескольких из них они привлекли на свою сторону. Брат и сестра Шолль в тридцатых годах маршировали под знаменами Гитлерюгенда, а потом, разобравшись в происходящем, начали активную борьбу с обманувшим их ожидания режимом. Ребята действовали открыто, часто вызывающе, их быстро разоблачили и, пропустив через скорый Народный трибунал, повесили.