Я воодушевился и стал наливать, а Наташа, следя за моими движениями, несколько заторможенными вследствие принятия на грудь хорошей дозой джина, задумчиво сказала:

– Вообще-то все, что бы люди ни делали, они делают ради собственного удовольствия. И подвиги совершают, и предают, и детей плодят, и убивают, все – ради своего собственного удовольствия…

По сути дела, я был согласен с ней, а те возражения, которые я мог бы выдвинуть, были настолько незначительными, что на них можно было со спокойной душой наплевать с высокой колокольни.

Поэтому я не стал резонерствовать и, разлив выпивку, поднял рюмку и генеральским голосом возгласил:

– Ну, за удовольствие.

Мы выпили, и я, спохватившись, спросил:

– А что там с Аленой? Ты же мне так и не рассказала!

– А что с ней может быть… – Наташа нахмурилась.

Было видно, что воспоминания эти ее не радуют, и рассказывать большой охоты нет. Она помолчала и сказала:

– Так, ничего особенного. Тогда этот подонок Губанов спрятал ее под Выборгом на хуторе, где жил один маньяк.

– Какой еще маньяк? – я представил невинную девочку наедине с маньяком в глухой лесной избушке и напрягся.

– Ну, маньяк… Неважно. Короче, он был у Губанова на таком крюке, что тот мог заставить его сделать все что угодно. Хоть дерьмо жрать, хоть мать родную убить. Там серьезный крюк был…

Наташа умолкла, и по ее остановившимся глазам я понял, что воспоминания о прошлой жизни неожиданно захватили ее и понесли на своих дурно пахнущих волнах.

– Эй, очнись, – я потеребил ее руку.

Наташа вздрогнула и посмотрела на меня.

– Давай-ка лучше выпьем, – сказал я и быстренько налил.

Мы выпили, и я почувствовал, что мое состояние начинает приближаться к желаемому. Наташа тоже порозовела и вроде бы отошла от своих неблагополучных воспоминаний.

– Ну вот, – сказала она, закуривая, – в общем, маньяк держал Алену у себя почти полгода и строго выполнял инструкции Губанова. С внешним миром он контактов не поддерживал и о том, что Губанов благополучно сдох в Самаре, к счастью, не знал.

Она помолчала и добавила:

– Мне страшно даже подумать о том, что было бы с Аленой, если бы этот сумасшедший, а он точно был не в себе, узнал о том, что Губанова больше нет и ему ничто не угрожает. Он боялся генерала так, что готов был лизать его ботинки, но в то же время…

Наташа зябко передернула плечами и сказала:

– А ну-ка, Костик, налей-ка еще! Вроде бы оно пошло куда надо. Это ведь так у вас, у алкашей, говорят?

Она криво улыбнулась, и я расторопно наполнил наши серебряные рюмки.

Когда мы выпили, у нашего стола бесшумно возник официант, который доброжелательно и с пониманием дела осведомился, не желаем ли мы еще чего-нибудь.

Мы пока ничего не желали, и он удалился.

– Так что там было дальше? – нетерпеливо спросил я.

– Дальше… А дальше я нашла его, знал бы ты, сколько денег мне это стоило, и… Ну, в общем я пришла к нему в эту избушку, а там…

– Что, одна пришла? К маньяку – и одна?

– Это было совершенно безопасно для Алены. А вот зато если бы эту избушку окружили и закричали бы – рус, сдавайсь – тогда он убил бы ее. Губанов дал ему самые строгие инструкции.

– Это он сам тебе рассказал?

– Сам, – подтвердила Наташа и нехорошо усмехнулась, – только мне пришлось его очень попросить. Вот он мне все и рассказал.

– Все-таки это неосмотрительно, – я покачал головой, – в глухой лес, к маньяку, одна…

– Ничего-то ты не понимаешь! Я пришла к нему в грязном ватнике, неумытая, сказала, что заблудилась в лесу, он ничего и не заподозрил. А когда я дала ему топором по башке…

– Топором?… – я выпучил глаза.

– Ну, обратной стороной, обухом. В общем, потом он все понял, но уже поздно было. Он, гнида, девчонку в подвале держал. Знал бы ты, какая там вонь была…

– Представляю.

– Вот именно. В общем, я его в сарае привязала как следует, потом вытащила из подвала Алену и часа три отмывала ее в баньке. Хорошо еще, что у него там банька была, да еще растопленная. А потом одела ее в ее же шмотки, которые там в шкафчике лежали нетронутые, и мы пошли в сторону Выборга. Там я машину оставила у старичка одного на огороде.