–  Не знаешь, выходит… - разочаровано проговорил капитан и, отойдя в сторону, закурил новую сигарету.
– А ты узнай! Узнай, родной, как "трава" в "зону" попала, где хранится, кто на ней "оттопыривается".

–  Поздно, гражданин начальник, из меня "стукача" делать, - Таганка криво ухмыльнулся.
– А потом, вы же знаете, если я за "наркоту" с блатными базар заведу, они меня враз на "перо" поставят.

–  Андрюша!
– почти ласково заговорил капитан Зубарев, - ты не блатных бойся. Ты меня бойся. Я сейчас, радость моя, твой царь и Бог. Послушайся старого опера, сделай, как я прошу. Ну что тебе делить с ними? Ты через месяц - птица вольная. Вышел на свободу - и ищи ветра в поле! Никого не знаешь, никому не должен!

–  Не скажут они мне ничего, - развел Таганцев руками.
– Вы, гражданин начальник, сами у них спросите.
– И в глазах его мелькнула издевательская искорка.

–  Значит, отказываешь мне… Не уважаешь…

Капитан Зубарев медленно подошел к столу, затушил в пепельнице окурок, шагнул к Андрею и неожиданно нанес ему резкий удар в челюсть.

Таганка рухнул на пол, как подкошенный, а начальник оперчасти принялся изо всех сил пинать его твердыми носками яловых сапог. Бил до тех пор, пока тело Андрея не обмякло и не перестало чувствовать боль.

Утомившись, Зубарев расстегнул ворот форменной рубашки, вытер рукавом обильный пот со лба и, тяжело дыша, выглянул из кабинета в коридор.

–  Прапорщик Легавко!

–  Я!
– послышался бодрый отзыв.

–  Осужденного Таганцева в жилую зону!

–  Как?
– удивился прапорщик, - у него ж еще пятнадцать суток ШИЗО!

–  В барак, я сказал!

И в этом тоже не было ничего хорошего. Народ, проживающий за колючей проволокой, знал: из штрафного изолятора за красивые глазки раньше срока не выпускают.

–  Живой, что ли?
– над койкой Андрея склонился Чижик - "шестерка" Садовника, законного вора.

Таганка с трудом открыл заплывшие глаза и понял, что лежит в жилом бараке.

Отряд увели на работы. Здесь остались лишь блатные и приблатненные.

–  Вставай, Таганка, - Чижик тронул его за плечо.
– Садовник в гости зовет.

С трудом поднявшись с койки, Андрей, хромая, в сопровождении "шестерки" направился к кладовому помещению, которое в просторечии называлось каптеркой. Ныли отбитые почки, гудела голова и, казалось, при каждом шаге трещал позвоночник.

–  Здравствуйте, - произнес он, представ перед ворами, сидящими вокруг стола.

На расстеленной газете стояли сковородка с жареной картошкой, несколько вскрытых банок тушенки и две пол-литровые бутылки "Столичной". Прямо на газете высилась горка нарезанного крупными кусками белого хлеба, - такой давали только солдатам батальона охраны. Но у блатных он тоже не переводился.

–  Здорово, коль не шутишь, - подал голос Садовник.
– Проходи, присаживайся. Ешь вот, пей.
– Вор сделал рукой приглашающий гостеприимный жест.
– Налейте ему.

Выпив залпом половину из налитой до верха железной кружки, Таганка занюхал кусочком хлеба. Впрочем, садиться за стол не собирался.

–  Чего не ешь? Гордый?
– с вызовом спросил Садовник.

–  Спасибо, сыт, - спокойно ответил Андрей. Его мучил сейчас только один вопрос: зачем он понадобился жуликам. Не водки же пить его сюда позвали, в самом деле!

–  Ну, сыт так сыт, - с блуждающей улыбкой на губах произнес Садовник.
– А чего так рано из ШИЗО? Братва твоя еще там парится…

Все, кто находился сейчас в каптерке, вперились в Таганку, будто прожигая насквозь и выворачивая наизнанку. Рентген - детская забава по сравнению с тем, как могут рассматривать человека воровские глаза.

–  Зуб удружил - выпустил, - ответил Андрей и посмотрел на Садовника.

–  Вот так просто и выпустил?
– с явным сомнением в голосе спросил Садовник.
– Или что-то взамен попросил?

–  Ты лучше колись давай, фраер!
– посоветовал Чугун, вставая из-за стола и потирая кулаки.

"Чугуном" его прозвали из-за смертельной силы удара. И кулаки у него были размером с пудовую гирю. Раньше, до "зоны", он тоже боксировал. В абсолютной весовой категории. Потом ушел в каратэ. Секции по восточным единоборствам тогда здорово преследовались властями, и Чугун схлопотал свои первые пять лет за пропаганду "идеологически чуждого советскому строю вида борьбы". Кроме того, ему крупно не повезло. При задержании оказал милиции сопротивление и по неосторожности убил сержанта. Уже в лагере крепко связался с уголовниками, "приблатнился".