Недаром, знать, замечали весной в деревнях, что солнце выходило на красном небе,— палило нещадно. На четвертый день грести совсем стало невмоготу.

Душный ветер надул комаров. Вои дымили кострами, расчесывались, кляли на чем свет и боярина Добрыню и Сыра. Или золота мало в скотницах у Добрыни, или землю он ест — оттого все и не хватает?!

Сотник делал вид, будто не слышит недовольных речей. Ссориться с воями в пути ему не хотелось.

До Устюга добрались только к концу месяца, когда уже появились худые росы. Про худые росы, случалось, говаривали всякое. Заболеет скотина, и уж старые люди заметят: «Верно, напала на медяную росу». Пожухнут листья — опять она, дурная роса... Хоть и жарко было, а вои ходили по лодии в обувке — как бы чего не случилось. От медяной росы не скоро избавишься, тут без знахаря не обойтись. А какой в Устюге знахарь?

Устюг — десять дворов вокруг крепости. Напротив города, за рекой,— широкие поля, за полем — лес. В крепости — деревянная церквушка, на реке — плот, где пристают лодии.

Устюжский воевода Ослябя встречал гостей из Великого Ростова с почетом и лаской, Сыра и Силуяна пригласил в свой терем. Воям, оставшимся на лодии, Ослябя велел выставить три бочонка меду: веселитесь, мужички, не зря кормили комарье. А то ли еще будет!..

— Велика, велика земля русская,— дивился Сыр, размягчаясь с дороги у воеводы.— Сколько ден плыли, а ни конца ей, ни края. Простор русскому человеку. Красота!..

Расправляя на две стороны тонкую русую бороду, Ослябя сказал:

— Гостил тут у меня один. Яруном зовут. А еще назывался новгородским гостем. С севера шел, от Большой воды. Два месяца добирался до Устюга, едва жив остался...

— Яруном, говоришь, зовут? — нахмурил изборожденный морщинами, смуглый от загара лоб Силуян.

— Аль знакомец давний? — добродушно улыбнулся Сыр. Сейчас он чувствовал себя в безопасности, былая тревога прошла, и Силуян снова был просто десятинником, а он, Сыр, был сотником и мог, не опасаясь, посмеиваться над Силуяном.

— Знакомец-то вроде бы не давний,— будто не замечая насмешливого тона сотника, степенно отвечал Силуян.— А Яруна я знавал. Тот ли?..

— Может, и тот, а может, и не тот,— сказал Ослябя.— Шибко ослабел купец, отправил я его на Русь с первой водой...

За угощением да за разговорами стал Сыр осторожно расспрашивать воеводу о речке Юге: велика ли, хороши ли на ней угодья, живет ли кто, кроме зырян, чем кормится. Ослябя хитрил, открываться не спешил: мало ли что за народ, хоть и с боярской печатью на мехе. Поглядим — увидим.

Да и Сыру не к спеху на Юг — понравилось ему в Устюге. На Гледене все лучше, чем в лесу: и сытная трапеза тебе, и мягкая постель.

Через две недели воевода, однако, сдался. Спустившись однажды в ледник и увидев, как оскудели его запасы, он послал своего человека за проводником.

Долго искать проводника не пришлось — нашли сразу.

Кона приехал в Устюг, чтобы накупить железа для отковки орал, да подзадержался. Не зная толком, откуда он, но зная точно, что с речки Юг, посланный от воеводы рассказал ему и о воях, и о поручении Осляби.

Сначала Кона испугался, хотел сбежать, но далеко ли сбежишь на коротеньких-то ножках? Поймает воевода, сгноит в порубе, а проводника найдет другого.

Вечером Кона уже не был в крепости, сидел на лавке и внимательно слушал полупьяного Сыра...

3

Сыр пялил на него глаза, все дивился: ну и ну-у!..Сам маленький, борода до пупа, голос — как у бабы, а глаза злые.

Но вел себя Кона покорливо, как и все мужики. Войдя, снял шапку, сунул ее под мышку, перекрестился на образа.

— Ты чей будешь, старче? — спросил сотник, оправившись от изумления.

— Здешний, знамо.

— Давно ли в лесу?

— Давненько.

— А дорогу на Юг хорошо знаешь?

— Как не знать. Сколь уж по ней хаживал. По колени ноги оттопал...

— А нонче — готов ли в путь?

— Мы-то завсегда,— усмехнулся Кона.— Твои-то люди готовы ли?

— Хошь сейчас в дорогу,— похвастался Сыр.

— С вечера в путь пускаться негоже,— сказал Кона.— С утра поведу...

— С утра так с утра,— согласился Сыр, косясь на недопитую кружку с медом,— Ложись покуда в сенях. Утром подыму чуть свет.

Но не сотник утром подымал Кону. Кона сам постучался к Сыру в горницу. А в горнице ночью пир был горой. Пили Сыр и Ослябя — пили, меды лили. Так оба и забылись, упав в разлитый по полу малиновый квас.

— Эко повеселились,— пробормотал Кона и, присев на корточки, стал тормошить сотника.

Сыр стонал и охал, а Кона щекотал ему голые пятки. С трудом расщекотал. Поднялся воевода — один глаз заплыл синяком, принюхался к Коне, будто пес к чужаку перед воротами.

— Ты кто такой?