За Серебряными воротами встретилась возку с Левонтием княжеская дружина — расступилась. Князь Всеволод сошел с коня на грязную дорогу, долго шел рядом с возком, молча глядел на Левонтия. А потом лошади дернули, князь отстал, и возок вырвался на широкий зеленеющий простор. А на просторе том, будто изготовясь к полету, стояла белокаменная церковь. Вот-вот взмахнет она белыми крыльями, вскрикнет по-лебединому и взмоет в небо, чтобы присоединиться к стае отлетающих на юг печальных птиц.

Нет, не на лебедь похожа она — на русскую женщину. Стоит на лугу и ждет мужа, прислушивается к стуку конских копыт... Веками простоит — ее ли учить терпению?..

Приподнялся Левонтий на подушках, распахнул глаза, будто вбирая в себя необъятную ширь,— вздохнул и умер...

Тем же вечером в тесной келье монастыря в Суздале сидел, склонившись над столом, Чурила и, поскрипывая пером, мыслями обращался к потомкам. Не забыл, вспомнил о своем разговоре с монахом князь Всеволод. Тотчас же после битвы призвал к себе Чурилу и велел возвращаться в Суздаль.

— Видишь, монах, этот собор? — указал он на шлем Успения божьей матери.— Стоять ему века. Но бессмертнее камня слово русское. Ибо жив и жить будет вечно русский человек...

Собирая по крохам неустойчивую память, писал Чурила о Руси, о мужестве и горе народном, о реках пролитой крови, о коварстве князей. И виделась ему несметная рать, щитами отгородившаяся от степи в богатырском поле. Но в сердце жили другие строки. Они исподволь зрели в нем, прорастали золотыми колосьями:

Тяжело Руси от распрей княжьих,

Потому что говорит брат брату:

«Это все мое, мое и это...»

Из-за малых слов горели злобой

И ковали на себя крамолу...

Его ли это слова? Может, и не его. Может, слышал он их, когда дрался с половцами, когда ломались мечи и копья и падали наземь люди. А может, он их подслушал у костра на ночном привале? Не тот ли молодой вой из дружины Ромила пропел их ему, а на следующее утро его схоронили в степном кургане?..

За стенами монастыря уже стучали копытами вражьи кони, и люди при свете факелов брались за мечи и подымались на городские валы.

Огни пожарищ охватывали равнинное ополье. Опершись о копья, мужики сурово вглядывались в тревожную, грозовую ночь...

Конец первой книги

СЛОВАРЬ СТАРИННЫХ И МАЛОУПОТРЕБЛЯЕМЫХ СЛОВ

Бахтарма — изнанка кожи.

Б и р и ч — глашатай.

Буравок — кузовок, лукошко,

В а д е г а — омут.

Вежи — крепостные башни.

Веретень — расстояние на пашне между точками поворота сохи.

Востола — грубая домотканая материя, дерюга.

Г а л и ц а — клуша.

Голомень — плоская сторона меча.

Городницы — городские стены; срубы, заполненные землей.

Дворский — должность при дворе князя.

Дибаджа — шелковая одежда (персидское).

Дроводель — лесорубка.

Е д о м а — лесная глушь.

Зарев — август.

Заселшина — деревенский житель, невежа.

Заход — отхожее место.

Зернь — игра в кости или в зерна.

Кокора — бревно с корневищем.

Коник — лавка в крестьянской избе (в передней дома).

К о р з н о — плащ (обычно княжеский).

Крица — глыба вываренного из чугуна железа.

К р о п — укроп.

К у з н ь — металлические вещи холодной ковки.

К у к у л ь — колпак.

Молица — мякоть дерева, суррогат пищи в голодовку.

О б е л ь — холоп, раб.

Одрины — сараи.

О х л у п — конек крыши.

Паракимомены — высшая придворная должность в Византии.

Перевесище — сеть для ловли птиц.

Персевой плат — шаль.

Подток копья — тупой, окованный железом или медью конец копья.

П о р у б — яма со срубом, куда сажали пленников.