— Спать тебе не доведется, отче, — сказал старшой. — Заря на дворе, а нам ехать не близко. Так что вставай.

— Чтоб тебя, — выругался Митрофан и вылез из-под шубы. — Ты хоть его-то гони, — кивнул он на Якимушку.

— Да что гнать-то, что гнать? — зачастил Якимушка. — Как надо было, так все обещал. А вот теперь слова тебе мои будто живой укор.

Старшому интересен был неожиданный разговор.

— Ты гусляру, отче, ответь, — посоветовал он.

— Отвечать мне нечего, — разозлился Митрофан. — Мало ли что простец сболтнет? А мне за его бахвальство ответ держать?

— Не сболтнул я. Тебе с перстеньком расстаться жаль, а мне подыхать с голоду? Видно, не зря прогнали тебя из Новгорода: радости от тебя не было никакой. Да и днесь доброты твоей не вижу. Так вернешь ли перстень?

— Пшел отсюда! — пугнул владыка Якимушку. Тот и с места не сдвинулся:

— Ох и жаден же ты, владыко. Но мне-то что? Сама судьба нас свела: в Новгороде ты высоко сидел, здесь — поближе.

— Куды глядишь? — обратился Митрофан к старшому. — Почто волю ему даешь?

— Дык, может, ты и впрямь чего гусляру задол

жал? — засомневался старшой, переминаясь с ноги на ногу.

— Тебя зачем со мной слали? — злые глаза Митрофана так и сверлили дружинника.

— Препроводить в Торопец...

— А ишшо?

— А ишшо, чтобы ты не сбег.

— А ишшо?

Старшой растерянно промолчал.

— То-то же, — сказал Митрофан. — Приставили тебя ко мне, чтобы всякие людишки на дороге не приставали. А ты како князев наказ блюдешь?

У старшого служба подневольная, и, видно, прав владыка: мало ли что на ум взбредет случайному путнику?

Схватил он Якимушку за поясок да за шиворот и выкинул за двери.

— Не всяк тот гусляр, — назидательно сказал Митрофан дружиннику, — кто песню сложил. А у ентого и песни-то не свои, а все Иворовы. Нынче же и вовсе петь он разучился.

Кое-как позавтракав, снова пустились в путь. И снова сидел владыка, забившись в угол возка, снова то в отчаяние впадал, то тешил себя пустыми надеждами.

Может, и оправится Всеволод, — что, как ошибся Кощей? Нешто допустит великий князь, чтобы унижали его верных слуг? Нешто не подымет голос свой в защиту Митрофана?..

2

Казалось долгие годы: как новый порядок вещей установился, так и стоять ему незыблемо до скончания дней.

Мстислав первым трещинку разглядел, насторожился в Киеве и Чермный.

Всеволод умирал. Дурные вести от него скрывали, хороших вестей не было.

Во Владимир потихоньку съезжались Всеволодовы сыновья. И стал великий князь делить между ними свою землю:

— Два старших города в Залесье: Ростов и Владимир. Ты, Константин, самый первый из всех — даю тебе Владимир, а ты, Юрий, второй мой сын, — ступай в Ростов. Живите в дружбе и согласии и младших братьев своих не обижайте.

Но не о таком разделе мечтал Константин. Познал он до самых глубин отцовскую непростую науку и вдруг заупрямился:

— Батюшка! Ежели ты меня и впрямь считаешь старшим в нашем роду, то отдай мне старый начальный город Ростов и к нему Владимир или, ежели так тебе угодно, дай мне Владимир и к нему Ростов.

Всеволод рассердился: никогда еще до сей поры не бывало, чтобы так круто не согласился с ним его сын.

— Езжай к себе, — сказал он Константину, — а я свою волю тебе объявлю.

— Мое слово твердо, — глядя в глаза отца, решительно сказал Константин и вышел.

Всеволод всем велел удалиться из гридницы, оставил при себе одного Иоанна.

— А ты како мыслишь, епископ? — спросил он его.

— Сыновья твои, тебе виднее, княже, — уклончиво молвил Иоанн. — Одно только скажу: не ожидал я от Константина такой прыти.

— Так как же мне быть?

— Вот и прикинь, кто из сынов тебе дороже.

— Оба одинаково дороги. Потому и дал Константину с Юрием старшие города. Так положено по исстари заведенному обычаю.

— Ну а коли положено по обычаю, так и стой на своем, — почему-то не очень уверенно поддержал его Иоанн. — Ничего, свыкнется Константин. А то вона чего захотел!

Всеволод долго и напряженно думал.

— Обидел меня Костя, — проговорил он недужным голосом. — Хотел порадовать его: как-никак, а оставляю на своем месте. Не Стародуб же даю и не Москву. А он: «Слово мое твердо» — и тут же отбыл в Ростов. Даже денька не посидел возле хворого отца...

— Ничего, — повторил Иоанн, — вот вернется к себе и одумается.