На старой кухне велись повторяющиеся разговоры.

О том, что загнивающий Запад лучше нас во всех отношениях.

О том, кто – стукач.

О том, что телевидение врет – но это вызывало не критику, а издевательство. Зато верили всему тому, что говорили по «голосам». Ругали продажных деятелей литературы и искусства. Радовались каждому поражению советской власти на мировой арене. Часто отказывались болеть за советские спортивные команды – болели за чехов или шведов назло.

Женщины на кухне имели двойное значение. Они были товарищами и женщинами одновременно. Не дать мужскому товарищу считалось не по-товарищески, дать – значит, потом не будут тебя уважать как женщину. Непреодолимый конфликт разрешался с помощью водки. Знали твердо, что никогда ничто не изменится, – были фаталистами.

Новая кухонная философия родилась, как я уже сказал, в ощущении ясности. К этой ясности было больно идти – повторение мучительно. Кухня же стала всего лишь метафорой происходящего. Ее повысили в классе: она превратилась в званый вечер.

Мы давно примеривались к этой модели. Хотелось повысить значение слова в общении, придать общению комплексный характер. Главный бич подобных вечеров – как показал и спор Лунгина с Усковым – сползание разговора в трясину мыслей о круговом развитии русской истории. Пригов, помнится, развивал простую идею: после весны и лета наступает осень, потом – зима. Мы начинали жить в зиме. Мы знали русские сроки ее продолжительности. Всем было не по с ебе.

Да, я забыл сказать: американский посол с женой тоже присутствовали на нашем ужине и не сводили глаз с Акимуда. Выпив водки, уже после того как был съеден кролик, Джон сказал:

– Я испытываю к России дружеское чувство. Мы с Марлин здесь уже третий раз. Разница огромная. Как вы думаете?

Акимуд оглядел наш стол и сказал:

– Согласен. Россия меняется. В этом опасность для нее.

– Почему? – вскричали все.

– Нет общих ценностей.

– Так помогите нам, – не выдержали гости. – Нам на самом деле не так уж много нужно. Нам нужен сильный и просвещенный руководитель.

– Давайте выступим единым фронтом, – предложил Денис.

– Как же мы выступим единым фронтом, – удивился Акимуд, – если вы воинствующий атеист?

– Ну и что!

– А что вы особенно любите в России? – настаивал американский посол.

– Я? Вечное повторение.

– Как? – ахнули гости.

– Трещина между архаическим и новым сознанием волнует меня. Именно в ней может зародиться религиозный переворот.

– Зачем? Нам нужна нормальная цивилизация. Помогите!

– Я не буду участвовать в либеральном терроре, – покачал головой Акимуд. – Ты готов быть либеральным диктатором? – неожиданно обратился на ты Акимуд к Денису.

– Я подумаю, – с достоинством ответил олигарх.

Я не исключаю, что именно с этой фразы началась его дума о политичекой карьере.

– Слишком ты мало книг читал в отрочестве, – поотечески укорил его Акимуд.

– Мои книги – это мои заводы, – твердо сказал Денис.

– Россия… Клубок бессилия и безнаказанности. В этом ее прелесть!

– Значит, вы отворачиваетесь от России? – наехал на него Коля Усков. – Зачем же вы сюда приехали?

– Здесь живет народ-богоносец, – заявил Акимуд.

Джон схватился за голову. Гости снова ахнули. Они смотрели на Акимуда как на козла.

– Господи! – вскричала Зяблик.

Акимуд вздрогнул и строго посмотрел на нее.

– Господи! – повторила она. – Я все детство жила за МКАДом. В двухстах метрах от Москвы. И там уже пахло не Москвой, а русским духом. Было страшно выйти на улицу. Повсюду сновали ваши богоносцы!

Акимуд заразительно рассмеялся.

Новая кухонная философия рассматривает российскую реальность не как общественный фатализм, а как испытание человеческой души. Это смещает угол зрения в сторону индивидуального опыта. Успех романов Андрея Платонова в том, что он нашел основу русской жизни в чистой и вялой случайности, иными словами, в русской рулетке.

Выживание любого человека в России является исключением из правил. Есть все причины сорваться, провалиться, исчезнуть, пропасть ни за что, кем бы ты ни был, что бы ты ни делал, – идет массированная бомбардировка источников жизни. Даже преданные царедворцы знают, что двуглавый орел – не самолет, а свой самолет они держат в уме. Эта военная игра в жизнь и смерть превращает русскую жизнь в художественное произведение, которое нуждается в самовыражении. Почему я выжил, зачем я выжил? – неисчерпаемый источник отечественных сомнений и счастья.

– Если в тысяча восемьсот двадцать пятом году кучка избранных задумала перевернуть Россию, то ныне пятьдесят топ-менеджеров способны наконец-то это осуществить, – настаивал Денис.

– Съесть-то они съедят, а вдруг им дадут? – балагурил Марк Гарбер.

– Поделитесь щедро друг с другом своей веселой случайной жизнью – мы умираем со смеху! – благодарил Акимуд с веселыми пьяными глазами, стоя в дверях в половине четвертого утра. – Какие они замечательные, ваши гости! А давайте еще один посошок!