То Соковнин торопился перевезти для Виричевых все заготовки с литейного двора.

Флоровская башня оделась в леса. Несколько десятков работных людей поднимали валы и колеса наверх. Мелкие – по лестницам, крупные – через стены, через разобранный верх башенного четверика. А когда они уходили – по ночам, вечерами, по воскресеньям и на утреннем зоревом свете, – Ждан Виричев оставался со своими помощниками, отгонял сомнения и работал до седьмого пота. Уже был утвержден в стенах большой вал. Уже поворачивалось большое колесо. Уже висела цепь, готовая принять на свои крючья огромные гири, но работы еще было – тьма. Виричевы теряли счет времени. По утрам, экономя время, старик выбегал помолиться в деревянную церковушку «на костях», приткнувшуюся к стене у самой башни, и то из опаски, что донесут патриарху на его безбожие. Кара за это полагалась суровая и однажды уже не миновала.

Как-то выдался славный весенний день, не очень солнечный, но теплый и безветренный. В проемы бойниц не сквозило, и Виричевы, радуясь, что работа спорится, забыли обо всем на свете. Старшие возились внизу, а Алешка с кувшином каленого конопляного масла лазал по верхнему валу и смазывал все ходовые части. Он заметил через бойницу огромную массу народа на Пожаре, засмотрелся, стараясь разобраться, в чем там дело, но дед, совсем размотавший нервы в работе, так его отругал, что парнишка затих и работал, как старательный мышонок.

– Эва, приумолк! Поворачивай колесо-то, а не то масло стечет, смекай! – покрикивал дед меж ударами молота. Он совсем упустил из виду, что сегодня Вербное воскресенье, а в этот день грех работать.

А с Пожара все сильней доносились крики, и если бы не стук по железу, наполнивший всю башню, не усидеть бы Алешке – так заманчиво гомонился за стенами московский люд.

Вдруг на лестнице послышался стукоток кованых стрелецких каблуков, мелькнули красные вершки их шапок, и вот уже толпа стрельцов ввалилась на пятый этаж башни.

– Нечестивое племя! – орали они.

– К патриарху тащи!

– Недосуг. Мы сами! – грозно прошипел десятник и принялся пороть старого кузнеца ременной плетью.

Шумила в этот момент стоял на лестнице и намертво крепил в пробоине стены конец среднего вала. Пока он соображал, что там, внизу, за шум, к его лестнице подбежали несколько человек и тоже хотели учинить над ним расправу, но десятник помнил силу Шумилы в кулачных боях за Ваганьковом и на льду Москвы-реки еще в ту, первую, зиму и не решился выдернуть лестницу из-под ног кузнеца. Зато остальные кинулись к Алешке, но тот был высоко. Когда один из стрельцов попытался достать его протазаном, парнишка смекнул, что дело плохо, и чертенком пробрался выше по валу, ухватился за какую-то перекладину и забрался на большой часовой колокол.

У Алешки в этот момент вырвался кувшин с маслом, разбился о вал, и черепки посыпались вниз, на стрельцов. Масло попало им на кафтаны и продолжало капать с вала, с колес. В злобе они снова накинулись на старика и, отхлестав его напоследок, торопливо скатились вниз.

– Давай, давай скороспешно! – слышался с лестницы голос десятника. – Патриарх на осляти поехал!

Из ворот главной, Флоровской башни выехал на маленькой лошадке патриарх. Лошаденка была замаскирована под ослика: ей были искусно подвязаны длинные уши из жесткой сыромятной кожи. Патриарх сидел по-женски – боком, изображая въезд Христа в Иерусалим, но самым необыкновенным было то, что сам царь вел лошадь под уздцы, как послушный раб.

Народ, запрудивший все огромное пространство от набережной Москвы-реки до Неглинной и от рва перед Кремлем до главного торга на Пожаре, неистово орал, молясь, плача, выкрикивая имена святых. Шпыни сновали в толпе, хватая людей за бока. Юродивые хохотали, ревели, звенели цепями, и давка, смертельная давка царила вокруг. Каждому хотелось пробиться вперед, чтобы ухватить край одежды царя или патриарха, поцеловать, а самое главное – увидеть, как в конце своей «службы» царь получит от патриарха двести рублей, и ради этого люди лезли друг через друга.

– Ироды-ы! – неслось над толпой. – Ребенка задавили-и!

– Эй! Эй! Почто бьешь его смертным боем?

– Он мне глаз перстом выкопал!

Многотысячная толпа пересыпала разноцветьем женских головных повязок, лохматых мужичьих непокрытых голов, восторженно ревела медногорлым неистовством…

В подмосковных березняках да осинниках заблудилось позднее бабье лето. Оно пришло нежданным подарком безоблачья, тишью и теплотой; опрокинуло над загородными выпасами чистый купол поднебесья. Иногда по-летнему выливался на московские улицы дождь.

Ждан Виричев вышел из Флоровских ворот со скамьей и примостился у самого проезда. Он заметно постарел, сгорбился, мешки под глазами отвисли, руки сыпали мелкой дрожью: царева служба не мед… Пожалуй, впервые он спокойно и не торопясь смотрел на Пожар, на храм Покрова, на торговые лавки по краям моста через ров. Но была сегодня еще одна причина выйти на люди: сегодня надо было пустить бойные часы. Они уже красовались глазурью диска циферблата, всей своей громадной немой мощью. Люди с рассвета толпились за рвом, дивясь на месяц, на звезды, нарисованные на диске, на огромную неподвижную золотую стрелу-луч, которую выпускало солнце сверху и указывало на тот час, какой подставит под стрелу поворотный диск.